Точка схождения 2027

Как пузырь ИИ, долг, война и климат могут сойтись в один кризис в 2026 и 2027 годах

Андрей Майнгардт · 2026

Содержание

• Краткая версия
• Предисловие
• Глава 1. Сходимость как явление
• Глава 2. Финансовый вектор. Пузырь, который держит экономику
• Глава 3. Дата-центры, токены и долг
• Глава 4. Мега-размещения и выходная ликвидность
• Глава 5. Долговой вектор. Математика, которая не сходится
• Глава 6. Энергетический и военный вектор
• Глава 7. Климатический вектор. Супер-Эль-Ниньо
• Глава 8. Идеальный шторм. Как векторы умножают друг друга
• Глава 9. Что это значит для всего мира и для обычного человека
• Глава 10. Почему этот кризис о рабочих местах
• Глава 11. Что может пойти не так с этим прогнозом
• Глава 12. Что делать
• Глава 13. Чего не делать
• Последнее слово
• Методология и источники
• Приложение. Приборная панель индикаторов

Краткая версия

Эта работа не о том, что мир обязательно рухнет в 2027 году. Она о другом. Несколько крупных напряжений, каждое из которых уже видно невооружённым глазом, движутся к одному и тому же временному окну, к концу 2026 и к 2027 году. По отдельности любое из них экономика пережила бы, и настоящая опасность не в каком-то одном событии, а в их совпадении.

Я не утверждаю, что так будет. Я показываю, что так может быть, и описываю механизм, по которому отдельные трещины способны сложиться в один разлом. Я писал это не чтобы напугать, а чтобы дать время и возможность увидеть конструкцию заранее, пока она ещё собирается, а не прочитать о ней в заголовках, когда будет поздно.

Часть того, что описано здесь как сценарий, уже разворачивается, пока я пишу этот текст. Поэтому с самого начала я отделяю то, что уже произошло, от того, что прогнозируется.

Что уже произошло

Это не гипотезы, а проверенные факты на конец июня 2026 года. Уже сейчас, пока я пишу, наяву собрались четыре опоры будущей конструкции, и вот они по порядку.

Государственный долг США достиг 39,2 триллиона долларов, увеличившись за год почти на 3 триллиона, по данным Казначейства США. Процентные выплаты по нему впервые устойчиво превысили триллион долларов в год и теперь обходятся казне дороже, чем государственная программа медицинской помощи пожилым и чем весь оборонный бюджет. А только за один 2026 год придётся перезанять около четверти всей этой суммы, то есть снова найти на рынке триллионы долларов.

Климатическое явление, способное усилить всё остальное, уже подтверждено официально. Американское агентство по наблюдению за океаном и атмосферой, NOAA, зафиксировало формирование Эль-Ниньо и оценивает вероятность того, что оно станет очень сильным в окне с ноября 2026 по январь 2027 года, в 63 процента. Часть моделей выводит его в категорию «супер». А самые крайние прогнозы поднимают его выше рекордов 1982 и 1983 годов, вплоть до сильнейшего явления с 1877 года.

Волна гигантских размещений на бирже, которой не было два десятилетия, тоже уже началась. Двенадцатого июня компания SpaceX вышла на американскую биржу Nasdaq по цене 135 долларов за акцию с оценкой 1,77 триллиона долларов, что стало крупнейшим первичным размещением в истории и принесло около 75 миллиардов. В первый же день торгов бумага прибавила примерно четверть, и капитализация компании перевалила за 2 триллиона. И это при выручке менее 19 миллиардов и чистом убытке около 5 миллиардов долларов. За SpaceX в очереди стоят Anthropic и OpenAI, каждая с прицелом на оценку около триллиона.

А один из векторов на наших глазах то затихает, то вновь вспыхивает, и об этом важно сказать честно. После недель эскалации вокруг Ирана и Ормузского пролива, через который проходит около пятой части всей мировой нефти, в середине июня США и Иран подписали меморандум о 60-дневном перемирии. Но уже к концу июня оно затрещало. Двадцатого июня Иран объявил о закрытии Ормузского пролива, обвинив другую сторону в нарушении условий, США это оспорили, а переговоры в Швейцарии шли с перебоями. Движение танкеров через пролив возобновилось лишь частично, около тридцати проходов в сутки против обычных более чем ста, и нефть эталонной марки Brent к концу июня сползла примерно к 74 долларам, минимуму с февраля. Рынок при этом не считает угрозу снятой, ведь поток через пролив всё ещё далёк от нормы, а полный возврат поставок займёт месяцы, а возможно и годы. А двадцать седьмого июня перемирие сорвалось по-настоящему. В ответ на атаки иранских беспилотников по судам в проливе США нанесли новые удары по иранским целям, Иран ответил по американским базам в Кувейте и Бахрейне, а Дональд Трамп публично пригрозил довести дело до конца и заявил, что Исламской Республики больше не будет. Нефть при этом пока держится около 72 долларов, у довоенного уровня, потому что судоходство до этого успело восстановиться, и это лучше всего показывает, как близоруко рынок оценивает этот риск.

Я не верю, что этот мир надолго. На мой взгляд, затишье объясняется во многом чемпионатом мира по футболу, который сейчас приковывает к себе внимание и поднимает политическую цену любой новой эскалации. Мой прогноз в том, что боевые действия с высокой вероятностью возобновятся ближе к концу лета или началу осени 2026 года, а значит энергетический канал уязвимости никуда не делся и лишь временно притих.

Это и есть природа всей работы. Векторы то разгораются, то затухают. Прогноз не требует, чтобы каждый из них непременно выстрелил, достаточно совпадения нескольких по фазе.

Четыре вектора

Первый вектор финансовый. Пузырь искусственного интеллекта реален, но держится не на том, на чём кажется. Сама технология подлинна и изменит мир, как изменили его железные дороги и интернет, но, как и тогда, первая волна инвесторов рискует оплатить инфраструктуру и разориться. Экономика отрасли пока движется не к прибыли, а от неё, потому что операционная маржа крупнейших разработчиков по доступным оценкам остаётся глубоко отрицательной, подписки убыточны, а обязательства по аренде вычислительных мощностей исчисляются сотнями миллиардов. Прибыль гигантов отчасти бухгалтерская, ведь они вкладывают деньги в стартапы, а те тратят эти же деньги на аренду их же мощностей. Насколько сильно экономика США уже зависит от этих вложений, видно из оценки гарвардского экономиста Джейсона Фурмана, по которой в первой половине 2025 года расходы на вычислительную технику и программное обеспечение обеспечили 92 процента всего роста ВВП страны, и без строительства дата-центров рост составил бы лишь 0,1 процента в годовом выражении. Если этот контур разорвётся, удар придётся не только по технологическому сектору, а по всей макроэкономике.

Второй вектор долговой. Финансовый пузырь надувается ровно тогда, когда у государства меньше всего пространства для манёвра, ведь перезанять четверть рекордного долга придётся при высоких ставках, замедляющемся росте и не желающей уходить инфляции. Это запирает Федеральную резервную систему в ловушку, потому что снизить ставки значит разогнать инфляцию и ослабить доллар, а удержать или поднять значит сделать долговое бремя неподъёмным. Классический способ выхода из такого тупика исторически один, и состоит он в том, чтобы обесценить долг через инфляцию. Это означает, что привычный спасательный круг, печатный станок без видимых последствий, на этот раз может сработать далеко не так гладко, как в 2008 и в 2020 годах.

Третий вектор энергетический и военный. Ближний Восток бьёт по экономике через нефть, но самый недооценённый канал не сырая нефть, а нефтепродукты и удобрения, то есть авиатопливо, дизель и нафта. Их дефицит парализует логистику и сельское хозяйство быстрее, чем дорожает бензин на заправке. Тайваньский пролив бьёт через чипы, ведь компания TSMC производит около 90 процентов самых передовых полупроводников в мире, и у этого сценария есть контринтуитивное свойство. Дефицит вычислительных мощностей не только тормозит стройку новых дата-центров, но и подталкивает направлять каждый работающий чип на замену дорогого человеческого труда, а не на развлекательного чат-бота. К середине июня иранский вектор притих, но его недавняя вспышка показала, как быстро этот канал открывается и закрывается, и я ожидаю его повторного открытия уже к осени.

Четвёртый вектор климатический, и это новый элемент, которого не было в прежних разборах. Супер-Эль-Ниньо опасен не сам по себе, а тем, в какой мир он приходит, ведь планета уже теплее доиндустриального уровня примерно на 1,3 градуса, а океаны впитали более 90 процентов избыточного тепла, так что явление ложится лихорадкой поверх лихорадки. Его экономический удар проходит через продовольствие, через ослабление муссонов в Индии, где значительная часть полей зависит только от дождя, через засухи в Австралии и Индонезии, через угрозу урожаям риса, кофе, какао и кукурузы. В сумме это означает новую волну продовольственной инфляции именно тогда, когда система уже хрупка, а у центральных банков нет права смягчать политику.

Как векторы умножают друг друга

Кризисы редко приходят по одному. В 2008 году ипотечный крах совпал с рекордной ценой нефти, в марте 2020 года пандемия наложилась на нефтяную войну и перегретый рынок, а в 1973 году нефтяной шок встретился со стагфляцией. Особенность 2026 и 2027 годов в том, что впервые к финансовому, долговому и военному векторам добавляется климатический, и все они тяготеют к одному окну.

Когда кризисы накладываются, их эффект не суммируется, а перемножается. Нефтяной шок не даёт Федеральной резервной системе снизить ставки, чтобы спасти рынок, климатическая инфляция в еде добавляется к энергетической, а долговой обрыв перезаимствования совпадает с дефицитом ликвидности от мега-размещений, которые высасывают с рынка сотни миллиардов живых денег. Один кризис ещё можно пережить, перейдя в другой сектор, но когда падает всё сразу, переходить уже некуда.

У этого окна есть свой календарь. Оно тянется с конца 2026 примерно до лета 2027 года, и в нём сходятся сразу несколько спусковых механизмов, потому что истекают сроки запрета на продажу акций для ранних инвесторов прошедших размещений, проходят промежуточные выборы в США, а ближе к середине 2027 года рынок получает первые реальные отчёты компаний из сферы ИИ и наконец видит, кто из них действительно зарабатывает, и на это же время приходится пик перезаимствования государственного долга. Аналитики называют этот отрезок опасной зоной.

Что может всё это рассеять

Честность это условие доверия, поэтому я сразу говорю, что этот прогноз может не сбыться, и называю конкретные развилки, на которых шторм не соберётся.

Эль-Ниньо может оказаться умеренным, а не историческим. Иран может пойти на длительную деэскалацию, хотя в это я верю меньше всего. Федеральная резервная система может удержать систему дольше, чем кажется возможным. Пузырь ИИ может сдуваться медленно, без обвала, а спрос на вычисления может оправдать часть вложений. Окно может сместиться, ведь рынок способен расти ещё год или два, как это было в 1927 или в 1999 году, прежде чем развернуться. Наконец, технология может уйти в дешёвые локальные модели и снять нагрузку с дорогой централизованной инфраструктуры.

Ни одна из этих развилок не отменяет саму конструкцию, а лишь показывает, что у неё есть предохранители, за которыми стоит следить. Поэтому я предлагаю не пророчество, а приборную панель, то есть набор наблюдаемых сигналов, от цен на дизель и авиатопливо и трафика судов через Ормуз до доходности государственных облигаций, кредитных спредов, дефолтов в частном кредитовании, аномалии температуры в Тихом океане, индийского муссона и сроков запрета на продажу акций по новым размещениям. Это превращает тревогу в нечто измеримое.

Зачем всё это и при чём здесь рабочие места

Здесь работа делает поворот, ради которого и написана.

Про финансовый крах, энергетический шок и климатический удар пишут многие, но почти никто не задаёт следующий вопрос, а что этот кризис сделает с людьми, которые каждый день ходят на работу.

Мой ответ в том, что кризис такого масштаба не финал, а спусковой крючок. В спокойное время компании внедряют ИИ медленно и осторожно, под сопротивление сотрудников и общества, а кризис это сопротивление снимает, потому что, когда падает всё сразу, увольнения и переход на ИИ-сотрудников перестают выглядеть как жадность и начинают выглядеть как способ выжить. А компания, перестроившая процессы вокруг ИИ, обратно людей уже не нанимает, ведь это односторонняя дверь. Сам механизм этой замены, то, как люди теряют работу под социально приемлемым предлогом и почему большинство не возвращается, я подробно разобрал в отдельной работе «Тихая замена». Здесь важно другое. Тройной кризис 2026 и 2027 годов может стать самым легитимным поводом для массовой замены за всю историю, потому что он бьёт сразу со всех сторон.

Вот почему эти четыре вектора стоит читать вместе, а не порознь. Финансовый пузырь, долг, война и климат это не четыре отдельные новости, а четыре стенки одной воронки.

2008 год был одним кризисом, 2020 год уже двумя, а 2027 год может стать первым, где финансы, энергия и климат ударят разом, и первым, после которого рабочие места не вернутся, потому что их займёт не человек.

Полный разбор каждого вектора, с источниками, цифрами, историческими аналогами и честным перечнем того, что может пойти не так, идёт в следующих главах.

Предисловие

Несколько лет я занимаюсь одним вопросом, тем, как технологии меняют рынок труда и что это значит для обычного человека. Прошлую работу, «Тихую замену», я написал о механизме, о том, как именно искусственный интеллект вытесняет людей, под каким предлогом это происходит и почему большинство уволенных не возвращается на свои места.

Эта работа о другом. Не о механизме, а о спусковом крючке. «Тихая замена» отвечала на вопрос «как», а «Точка схождения» отвечает на вопрос «когда и из-за чего». Читать её можно отдельно, потому что всё нужное я объясняю по ходу, а к прошлой работе обращаюсь лишь однажды, ближе к финалу, там, где две линии сходятся.

Я взялся за неё, потому что, разбирая поток прогнозов последнего года, об ИИ-пузыре, о долге, о войне, о климате, заметил то, что редко проговаривают вслух. Все обсуждают эти угрозы по отдельности, отдельно крах рынков, отдельно нефть, отдельно жаркое лето, но движутся они к одному и тому же отрезку времени, к концу 2026 и к 2027 году. И если несколько из них совпадут, последствия будут не суммой, а произведением.

Мне важно быть точным в том, чем эта работа является и чем не является. Это не предсказание катастрофы. Я не утверждаю, что кризис неизбежен, и тем более не называю точной даты. Я описываю конструкцию рисков, показываю, какие силы накапливаются, как они способны усиливать друг друга и по каким признакам можно заранее понять, собирается шторм или рассеивается. Там, где есть твёрдый факт, я называю источник, а там, где есть лишь сценарий или спорная гипотеза, я говорю об этом прямо и привожу возражения. Я намеренно отделяю три вещи, то, что уже произошло, то, что прогнозируется с опорой на данные, и то, что остаётся смелой гипотезой.

Основой послужил большой корпус источников, отраслевые отчёты, финансовая отчётность, прогнозы инвестиционных банков, выступления экономистов и инвесторов, климатические бюллетени. Я старался брать не самые громкие, а самые обоснованные суждения, и сознательно оставлял в стороне конспирологию и обвинения в чей-либо адрес, потому что работа должна быть неуязвима для придирок по фактам, иначе она бесполезна.

И последнее, о форме. Я публикую эту работу не отдельным файлом, а на сайте, и каждая её редакция закрепляется и датируется. Прогноз имеет смысл лишь тогда, когда его можно сверить с реальностью, поэтому по мере значимых событий я буду выпускать новые редакции с обновлёнными данными, а прежние останутся доступны. Так можно проследить, как менялась картина, что подтвердилось, а что нет, и где я оказался прав, а где ошибся. Вы читаете редакцию от 29 июня 2026 года.

Если вы привыкли отмахиваться от мрачных прогнозов как от шума, я понимаю это и сам отношусь к ним так же. Поэтому прошу об одном, прочитайте хотя бы первые главы, прежде чем закрыть книгу. Я писал не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы дать время и возможность увидеть приближающееся, пока ещё можно подготовиться, а не постфактум.

Глава 1. Сходимость как явление

Кризисы редко приходят по одному

У нас есть удобная привычка думать о кризисах как об отдельных событиях с именами и датами, «крах доткомов», «2008 год», «ковид». Эта привычка обманчива, потому что, если присмотреться к крупнейшим обвалам последнего века, почти каждый из них окажется не одиночным ударом, а наложением нескольких ударов, пришедшихся на короткий отрезок времени.

Великая депрессия началась не просто с биржевого краха 1929 года. К обвалу перегретого рынка добавились волна банковских банкротств, обрушение сельскохозяйственных цен, разорившее американскую глубинку, и цепная реакция протекционизма, остановившая мировую торговлю. Сам по себе крах акций был болезненным, но переживаемым, а катастрофой его сделало то, что несколько систем рухнули одновременно и потянули друг друга вниз.

1973 год дал ещё более чистый пример. Нефтяное эмбарго учетверило цену барреля за несколько месяцев, но удар оказался таким глубоким потому, что лёг на уже больную экономику, где замедляющийся рост встретился с растущей инфляцией, и мир впервые столкнулся с явлением, которое прежде считалось невозможным, со стагфляцией, когда цены и безработица растут вместе. Нефть была спусковым крючком, а разрушительным его сделала уже накопленная хрупкость.

2008 год обычно вспоминают как ипотечный кризис, но в том же году нефть взлетела до рекордных почти 150 долларов за баррель, а крах банка Lehman Brothers совпал с заморозкой всего рынка краткосрочного кредитования, на котором держалась повседневная работа тысяч компаний. Падал не один сектор, а вся машина одновременно.

И, наконец, март 2020 года стал самым свежим и самым наглядным случаем. За считанные недели сошлись пандемия, нефтяная война между Россией и Саудовской Аравией, обрушившая цены до отрицательных значений, и перегретый фондовый рынок, искавший повод для разворота. Каждый из этих ударов по отдельности был бы тяжёлым, а вместе они за месяц сжали то, что в спокойное время заняло бы годы.

Из этого ряда видно правило, которое и лежит в основе всей работы. Когда кризисы накладываются, они не складываются, а умножаются. Один кризис можно пережить, уйдя в другой сектор, в другой актив, в другую страну, но когда падает всё сразу, уходить уже некуда. Именно совпадение во времени, а не сила отдельного удара, превращает рецессию в перелом.

Чем 2026 и 2027 годы отличаются от прошлых волн

Если совпадение кризисов это обычное дело, возникает законный вопрос, почему именно ближайшие полтора-два года заслуживают отдельной работы. У меня два ответа.

Первый ответ про состав. В прошлых кластерах сходились две или три силы примерно из одного набора, рынки, кредит, энергия, иногда война. В окне 2026 и 2027 годов к этому набору впервые добавляется четвёртый и независимый вектор, климатический. Супер-Эль-Ниньо не подчиняется ни ставкам Федеральной резервной системы, ни ценам на нефть, ни настроениям инвесторов, он приходит по своему расписанию и бьёт по тому, что прежние финансовые кризисы почти не задевали напрямую, по урожаю и стоимости еды. А продовольственная инфляция, в свою очередь, связывает климат с финансами, потому что лишает центральные банки возможности смягчать политику ровно тогда, когда рынку это нужнее всего. Четвёртая стенка воронки делает её принципиально у́же.

Второй ответ про синхронизацию. Векторы не просто существуют одновременно, они тяготеют к одному и тому же календарному окну. Финансовый пузырь дозревает до волны мега-размещений, долговой выходит на пик перезаимствования, климатический достигает прогнозируемого максимума зимой 2026 и 2027 годов, а энергетический остаётся заряженным, даже когда временно затихает. Такое схождение по фазе не неизбежность, но и не случайность, ведь у каждого вектора своя причина оказаться именно здесь, и эти причины я разбираю в следующих главах.

Дисциплина факта, прогноза и гипотезы

Прежде чем двигаться дальше, я хочу условиться о правилах. Работа о будущем легко скатывается в одну из двух крайностей, в самоуспокоение, когда говорят, что ничего этого не будет, и в панику, когда уверяют, что всё рухнет. Чтобы держаться между ними, я всюду различаю три уровня утверждений.

Фактом я называю то, что уже произошло и проверяется по первоисточнику. Это государственный долг США в 39,2 триллиона долларов и процентные выплаты сверх триллиона в год. Это официальное подтверждение Эль-Ниньо и оценка NOAA в 63 процента за очень сильное событие. Это выход SpaceX на биржу с оценкой 1,77 триллиона. Это перемирие вокруг Ирана и откат нефти ниже 80 долларов к середине июня. Такие вещи не предмет спора.

Прогнозом я называю обоснованное суждение о будущем, опирающееся на данные и на исторические закономерности. Это утверждение, что волна размещений высосет ликвидность, что перезаимствование долга совпадёт с этим дефицитом, что климатический удар поднимет цены на еду. Это не гарантии, а сценарии с понятной логикой и понятными условиями.

Гипотезой я называю смелое предположение, которое привожу честно, но с оговорками и возражениями, например о том, как система может ответить на кризис доверия к деньгам. Такие утверждения я не выдаю за установленный факт и не строю на них выводы работы.

Это различение не формальность, а главный инструмент против обеих крайностей. Самоуспокоение опровергается фактами, которые уже наступили, а паника сдерживается тем, что прогноз это сценарий с предохранителями, а не приговор. Дальше я разбираю каждый из четырёх векторов по очереди, а затем возвращаюсь к главному вопросу, что произойдёт, если они сойдутся.

Глава 2. Финансовый вектор. Пузырь, который держит экономику

Спор не о технологии, а о деньгах

Я начну с того, в чём согласен с самыми горячими сторонниками искусственного интеллекта. Технология реальна, она уже меняет работу миллионов людей и никуда не денется. Поэтому, когда я говорю о пузыре, я говорю не о том, что ИИ окажется пустышкой. Спор идёт о другом, о том, окупаются ли те колоссальные деньги, которые в эту технологию вложены, и что случится с экономикой, если выяснится, что пока не окупаются.

Этот разрыв между вложениями и отдачей и есть первая трещина. Громкое исследование Массачусетского технологического института, опубликованное летом 2025 года, показало, что, несмотря на вложения корпораций в генеративный ИИ в размере от 30 до 40 миллиардов долларов, 95 процентов организаций не получали от него никакой измеримой финансовой отдачи. К 2026 году картина изменилась, но не в ту сторону, на которую можно было надеяться. Внедрение стало почти повсеместным, генеративным ИИ сегодня регулярно пользуется около 71 процента компаний, однако более 80 процентов из них, по данным обзоров McKinsey, по-прежнему не видят измеримого влияния на прибыль. То есть за год технология проникла почти всюду, а отдача на уровне всей компании так и не появилась. Формулировка исходного исследования остаётся справедливой, дорогие корпоративные системы ИИ часто не создают измеримого влияния на прибыли и убытки, ведь отдельные сотрудники с помощью чат-бота работают быстрее, но на уровне всей компании это почти не превращается в деньги.

Объясняется это довольно просто. Большинство корпораций не умеют измерять возврат вложений в ИИ, поэтому подменяют его пустыми показателями вроде числа сгенерированных запросов или количества дней использования, которые никак не связаны с прибылью. Показателен пример компании Uber, чей операционный директор Эндрю Макдональд признал, что оправдывать бюджеты на ИИ становится всё труднее, потому что компания не может связать эти траты с реальным результатом.

Экономика, которая теряет деньги на каждом клиенте

Если бы дело было только в медленной окупаемости, это была бы обычная история про молодую отрасль, которой нужно время. Проблема глубже, потому что сама единица услуги пока убыточна.

По моей оценке, опирающейся на доступные данные, операционная маржа OpenAI в первом квартале 2026 года составила минус 122 процента, то есть компания теряла около 1,22 доллара на каждый заработанный доллар. У Anthropic картина похожая. По тем же подсчётам, на каждый доллар дохода от подписки компания тратит вычислений на сумму от 3 до 13,5 доллара, потому что доступ к моделям сильно субсидируется. Это переворачивает привычную логику бизнеса. Обычно чем больше клиентов, тем лучше, а здесь чем активнее люди пользуются продуктом, тем больше компания теряет. Рост выручки не приближает такую компанию к прибыли, а отдаляет от неё.

У этой убыточности есть и более глубокая причина, на которую обычно не обращают внимания. Принято думать, что огромные расходы на обучение моделей это разовое вложение в исследования, после которого остаётся лишь дешёвое обслуживание готового продукта. На деле всё иначе. Языковая модель это вероятностная машина, и без постоянного дообучения она начинает дрейфовать и терять связь с реальностью, поэтому её приходится переобучать снова и снова. Расходы на это не разовые, они тянутся вслед за числом пользователей и объёмом запросов и потому растут почти линейно вместе с выручкой, вместо того чтобы отставать от неё, как в обычном программном бизнесе. Отсюда и парадокс, который делает экономику отрасли такой тяжёлой, ведь чем больше компания зарабатывает, тем больше ей приходится тратить просто на то, чтобы держать модель в форме.

Разумеется, это реконструкция по косвенным данным, а не официальная отчётность компаний. Зато есть и твёрдая официальная цифра, ведь первый публичный аудит OpenAI показал чистый убыток около 38,5 миллиарда долларов за прошлый год. Но даже сторонники отрасли не спорят с тем, что прямо сейчас эти компании работают в глубоком минусе и держатся на деньгах инвесторов.

Гора обязательств

Самое тревожное не текущие убытки, а обязательства, которые уже взяты на годы вперёд. По реконструкциям деловой прессы, OpenAI и Anthropic набрали обязательств перед поставщиками облачных мощностей примерно на 1,1 триллиона долларов до 2030 года.

Если разложить эту сумму, картина становится наглядной. У Anthropic облачных обязательств более чем на 300 миллиардов долларов, из них порядка 30 миллиардов перед Microsoft и около 100 миллиардов перед Amazon. У OpenAI обязательства ещё крупнее, примерно 280 миллиардов перед Microsoft и 138 миллиардов перед Amazon, плюс контракт с Oracle на 300 миллиардов долларов сроком на пять лет, о котором сообщала деловая пресса. Как подсчитал технологический аналитик Эд Цитрон, чтобы расплатиться по этим контрактам, OpenAI нужно сгенерировать около 852 миллиардов долларов денежного потока за ближайшие четыре года. Для компании, которая сегодня теряет деньги на каждом клиенте, это не план, а ставка на чудо. Не случайно сам глава Anthropic Дарио Амодеи публично признал, что при неверном распределении средств на вычисления его компания может обанкротиться.

Деньги, которые ходят по кругу

Откуда же берётся впечатление бурного роста и рекордных прибылей. Значительная часть его держится на схеме, которую короче всего описать так, что деньги в основном ходят по кругу.

Механизм такой. Крупные технологические компании вкладывают миллиарды в стартапы вроде OpenAI и Anthropic. Те на эти же деньги арендуют вычислительные мощности у тех же самых компаний и у новых игроков. Получатели платежей записывают это себе в выручку и прибыль, а растущая прибыль служит оправданием для новых вложений в инфраструктуру. Круг замыкается, и со стороны это выглядит как здоровый спрос, хотя на деле одни и те же деньги несколько раз проходят по цепочке.

Конкретика делает схему осязаемой. Компания Nvidia, главный продавец чипов, по доступным данным вложила около 2 миллиардов долларов в акции облачного провайдера CoreWeave и обязалась за пять лет потратить около 26 миллиардов на аренду мощностей, то есть фактически арендует собственные чипы обратно. Google при этом арендует мощности у CoreWeave, чтобы сдавать их OpenAI. А компания SpaceX, незадолго до выхода на биржу превратившаяся в арендодателя вычислений, по доступным данным подписала с Anthropic контракт на 1,25 миллиарда долларов в месяц до мая 2029 года, что в сумме даёт около 45 миллиардов за аренду дата-центров, которые ещё даже не достроены, и почти сразу добавила похожий контракт с Google примерно на 30 миллиардов. Инвестор Джим Чанос называет такие компании нео-облаками, потому что по сути это обычная сдача чужих чипов в аренду под видом высоких технологий. Вся эта цепочка держится на одном допущении, что когда-нибудь ИИ начнёт приносить настоящую, а не круговую прибыль.

Главное, лопнет не технология, а ликвидность

Здесь я подхожу к самой важной мысли этой главы, и она же отличает мой прогноз от простого «всё рухнет». Опасность не в том, что искусственный интеллект перестанет работать. Опасность в том, что в нужный момент в системе не окажется живых денег.

Эту разницу лучше всего объясняют люди, которых трудно заподозрить в нелюбви к технологиям. Джереми Грэнтэм, инвестор, заранее распознавший крупнейшие пузыри прошлого, напоминает, что великие идеи разоряют инвесторов именно потому, что слишком очевидны. По его словам, железные дороги лишили всех денег, хотя и изменили мир, и интернет лишил всех денег, а великие идеи вроде ИИ гарантированно втягивают в себя слишком много капитала, потому что каждый видит, что они изменят мир, и каждый несёт туда деньги. Любимый его пример это Amazon, который в крах 2000 года потерял 92 процента стоимости, а затем, как он говорит, унаследовал мир. Технология победила, но инвесторы, купившие на пике, были разорены задолго до этой победы.

Грэнтэм добавляет важный поворот, объясняющий, почему прибыли, которыми оправдывают пузырь, могут так и не прийти. Раньше технологические гиганты были спокойными монополистами, каждый в своей нише, и потому зарабатывали огромные деньги. Теперь же все они разом сошлись на одном поле, в борьбе за искусственный интеллект, и хвастаются друг перед другом, чьи капитальные затраты больше, двести миллиардов за год против ста с лишним у соседа. Это уже не семь мирных монополий, а семеро бойцов на одном ринге, где победитель видится только один, и такая схватка, по его словам, неизбежно разрушит их историческую маржу. К этому он добавляет более общую мысль, что рост производительности от ИИ не равен росту прибыли, ведь как только технология окажется у всех конкурентов, она перестанет быть преимуществом и превратится в обычную стоимость ведения дела, так что работать все станут быстрее, а сверхприбылей не получит никто.

Рэй Далио, основатель крупнейшего хедж-фонда, формулирует ту же мысль через механику денег. Все великие технологические перемены порождают пузыри, говорит он, и ошибка в том, что люди путают ставку на технологию с покупкой акций, ведь акции могут быть переоценены, даже если технология прекрасна. А лопаются пузыри, по его точному выражению, когда богатство нужно конвертировать в деньги. Эту мысль стоит договорить до конца. Бумажное богатство это не деньги, и ипотеку ценой акций не оплатишь, поэтому в тот момент, когда многим инсайдерам одновременно понадобится наличность, продавать захотят все, а покупателей не хватит.

Вот почему финансовый вектор так опасен. Он не обрушится сам по себе в случайный день. Он обрушится тогда, когда наступит необходимость превратить раздутые бумажные оценки в реальные деньги, а такой момент не возникает из воздуха. Его создают два других вектора, волна гигантских размещений на бирже, которая высасывает с рынка свободную наличность, и долговой обрыв, на котором государство и компании одновременно приходят за деньгами. К ним я и перехожу в следующих главах.

Глава 3. Дата-центры, токены и долг

За словом «облако» прячется тяжёлая промышленность

Мы привыкли к слову «облако», и оно сбивает с толку. Оно рисует что-то невесомое, живущее где-то в воздухе и почти ничего не стоящее. Реальность искусственного интеллекта прямо противоположна. За каждым ответом чат-бота стоит здание размером с городской квартал, набитое дорогими чипами, которые потребляют столько электричества, сколько крупный город, и построено это здание в основном в долг. Если первая глава была о том, что экономика отрасли не сходится на бумаге, то эта глава о том, что в основе всего лежит очень тяжёлая, очень дорогая и очень закредитованная физическая стройка.

Понимание этого важно по одной причине. Бумажный пузырь оценок может сдуться относительно тихо, через падение акций. А вот пузырь, под который залиты бетон, турбины и сотни миллиардов чужого долга, так тихо не сдувается, потому что у этих обязательств есть сроки, проценты и кредиторы, которым нужно платить живыми деньгами.

Масштаб расходов

Оценки годовых вложений в инфраструктуру ИИ у разных наблюдателей расходятся, но сходятся в порядке величины, и порядок этот беспрецедентный. По оценке Рэя Далио, только четыре крупнейшие технологические компании потратят на инфраструктуру ИИ около 650 миллиардов долларов в 2026 году. По другим оценкам, расходы всего сектора за этот год составляют примерно от 700 до 900 миллиардов долларов.

Дальше счёт идёт ещё крупнее. В 2027 году расходы крупных технологических компаний, по доступным прогнозам, превысят триллион долларов, и это уже сопоставимо со всем оборонным бюджетом США. То есть на строительство вычислительной инфраструктуры за год планируется потратить столько же, сколько крупнейшая военная держава мира тратит на свою армию. Если же сложить вложения до конца десятилетия, оценки уходят в диапазон примерно от 7 до 9 триллионов долларов. Для сравнения масштаба, обязательства по аренде вычислений только двух компаний, OpenAI и Anthropic, уже составляют около 1,1 триллиона долларов до 2030 года.

Я привожу разброс этих оценок намеренно, а не выбираю самую страшную цифру. Даже по самой скромной из них речь идёт о крупнейшей стройке в истории человечества за такой короткий срок.

Узкое горло это не деньги, а электричество

Самое неожиданное в этой стройке то, что главным ограничением оказались не деньги, а энергия. Дата-центры уже сейчас потребляют около 2 процентов всей электроэнергии в мире, а потребление дата-центров в США, по прогнозам, утроится к 2035 году.

Чтобы это перестало быть абстракцией, помогают конкретные стройки. Дата-центр компании Meta в Луизиане рассчитан примерно на 5 гигаватт, что сопоставимо со средним потреблением целого Лондона, а совместный проект Oracle и OpenAI под названием Stargate в Техасе предполагает собственную электростанцию мощностью более 1,7 гигаватта, которой хватило бы более чем на миллион домов. При этом сама расстановка сил уже поплыла. К весне 2026 года OpenAI и Oracle отказались от части мощностей кампуса в Абилине, около 900 мегаватт, и площадку тут же подхватила Microsoft, договорившись арендовать её на двадцать лет. Стройка не остановилась, но то, что партнёры на ходу перекраивают, кто и какие мощности забирает, само по себе показательно.

И здесь же видна обратная сторона бума, потому что к середине 2026 года стройка начала буксовать. По доступным оценкам, около половины запланированных в США дата-центров оказались отложены или отменены, компания Microsoft отказалась от мощностей почти на два гигаватта и приостановила площадку, которую готовила под OpenAI в штате Висконсин, сославшись на риск перепроизводства и дороговизну, а Amazon притормозила собственный кампус в Миннесоте. К этому добавились местные запреты, ведь к маю 2026 года десятки муниципалитетов уже заблокировали новые проекты из-за нагрузки на электросети и нехватки воды. Картина двойственная, в ней разом видны и лихорадочная гонка, и первые признаки того, что она упирается в физический потолок.

Именно здесь физический мир встречается с финансовым. Электростанции и линии электропередачи строятся годами, а не кварталами, поэтому энергия становится жёстким потолком для всей отрасли. Тот же потолок объясняет, почему звучат экзотические идеи вроде космических дата-центров, о которых говорит Илон Маск. Когда упираешься в пределы земной энергосети, проще пообещать вынести вычисления на орбиту, чем признать, что бесконечный рост на Земле невозможен.

Второй дефицит, память

Электричество не единственный физический ресурс, в который упёрлась эта гонка. Тот же эффект разворачивается на рынке памяти. Стройка дата-центров скупает оперативную память и накопители такими объёмами, что их перестаёт хватать всем остальным, и цены пошли вверх лавинообразно. По оценкам отраслевых аналитиков, контрактные цены на чипы памяти в начале 2026 года выросли на десятки процентов всего за один квартал, по отдельным видам памяти и вовсе кратно, а значительную часть всей передовой памяти в 2026 году поглощают именно дата-центры под искусственный интеллект. Исследовательская компания Gartner ожидает, что за год память подорожает более чем вдвое.

У этого есть прямое следствие, которое легко проглядеть за разговорами про чипы Nvidia, потому что дефицит докатывается до самой обычной техники. В июне 2026 года глава Apple Тим Кук назвал подорожание неизбежным и сравнил происходящее с наводнением, какого не видел за сорок лет работы с поставками, ведь память, которая год назад обходилась компании примерно в десяток долларов на устройство, теперь стоит в несколько раз дороже. По оценкам аналитиков, чтобы удержать прежнюю прибыльность, новый айфон пришлось бы поднять в цене почти на триста долларов, а компьютеры Mac и планшеты уже подорожали на пятнадцать и более процентов.

И здесь возникает ловушка, которую стоит назвать своим именем, уничтожение спроса. Когда базовая техника дорожает вслед за стройкой дата-центров, обычный человек просто перестаёт её обновлять и ходит со старым телефоном ещё несколько лет. Падение продаж рано или поздно бьёт по самим производителям памяти и устройств, чьи акции сегодня взлетели на том же оптимизме вокруг ИИ. Получается замкнутый узел, в котором гонка за вычислениями способна подорвать тот самый потребительский спрос, на котором держится оценка её же участников.

Долг, на котором всё держится

Если своих денег и электричества не хватает, остаётся долг, и именно он превращает технологическую гонку в финансовую бомбу. Только за первые пять месяцев 2026 года компании, связанные с ИИ, выпустили долговых обязательств примерно на 110 миллиардов долларов, а по доступным оценкам выпуск корпоративных облигаций под ИИ за год превысил 150 миллиардов, что более чем вдвое больше, чем двумя годами раньше. По данным Bloomberg, в одних только США кредитных сделок под дата-центры в 2025 году было заключено на 178,5 миллиарда долларов.

Лучше всего опасность этой модели видна на примере Oracle. Компания взяла на себя более 100 миллиардов долларов долга при отрицательном денежном потоке около 24 миллиардов и строит мощности на 4,5 гигаватта, в первую очередь под одного клиента, OpenAI. Официальные данные это подтверждают, ведь капитальные затраты Oracle за финансовый год достигли почти 56 миллиардов долларов, компания планирует привлечь ещё около 50 миллиардов долга и капитала, а по объёму долга стала крупнейшим эмитентом облигаций за пределами финансового сектора, и большая часть её заказов держится на одном контракте с OpenAI почти на 300 миллиардов. Вывод жёсткий и простой. С точки зрения арифметики Oracle не сможет расплатиться по этому долгу, если к 2030 году OpenAI не начнёт зарабатывать больше, чем сегодня зарабатывает вся компания Nvidia. А если OpenAI не выживет, вместе с ней рухнет и Oracle. Это и есть цепная реакция в миниатюре, когда судьба огромной публичной компании привязана к выживанию одного убыточного стартапа.

Эхо 2008 года

Дальше начинается самое тревожное, потому что этот долг не остаётся у тех, кто его создал. Его тихо передают тем, кто даже не подозревает, что несёт риск.

Первый сигнал виден в самой структуре облигаций под дата-центры. По доступным данным, из недавнего выпуска таких облигаций примерно на 34 миллиарда долларов целых 84 процента получили надёжный рейтинг «А», который считается низкорисковым и допускает покупку пенсионными фондами. При этом доходность по ним составляет от 8 до 9, а иногда и 12 процентов годовых, то есть уровень мусорных облигаций. Когда бумаге присваивают рейтинг надёжной, но платят по ней как по рискованной, это значит, что рынок уже видит скрытый риск, который рейтинговые агентства ещё официально не признали. Рэй Далио называет нынешнее состояние частного кредитования и кредитных спредов нездоровым.

Как именно риск перекладывается на обычных людей, показывает схема, которую разобрал инвестор Майкл Бьюрри, прославившийся ставкой против ипотечного рынка перед кризисом 2008 года. По его данным, Nvidia продала передовые чипы почти на 5,4 миллиарда долларов не напрямую компании Илона Маска xAI, а специально созданному посреднику, в который сама же и вложилась, так что чипы исчезают с балансов обеих компаний, а продажа всё равно засчитывается как выручка. Чтобы профинансировать конструкцию, посреднику понадобился долг, его дал управляющий гигант Apollo, упаковал в ценные бумаги и продал страховой компании, которая продаёт обычным американцам пенсионные и накопительные продукты. В итоге обычный пенсионер оказывается в самом низу этой цепочки и финансирует дата-центр, не зная об этом вовсе.

Это не единичный случай, а распространённый механизм. Крупнейшие банки избавляются от риска по кредитам на дата-центры через синтетическую секьюритизацию, продавая защиту от потерь, и покупателями снова оказываются страховщики и пенсионные фонды. Осенью 2025 года, например, Morgan Stanley собрал под площадку дата-центра Meta внебалансовую структуру более чем на 27 миллиардов долларов. Частное кредитование, которое финансирует эту стройку, питается деньгами тех же страховых и пенсионных фондов, и при крахе пострадают именно они.

Сходство с 2008 годом здесь не фигура речи, а точное описание механики. Тогда сомнительные ипотечные долги переупаковали в бумаги с высокими рейтингами и разложили по пенсионным и страховым портфелям, и когда основа осыпалась, расплачивались обычные люди. Сейчас по той же схеме раскладывается долг под искусственный интеллект.

Почему это важно для всей конструкции

Эта глава добавляет к финансовому вектору два важных свойства. Во-первых, долг под дата-центры связывает судьбу пузыря ИИ с пенсиями и сбережениями миллионов людей, которые ни на что не подписывались. Во-вторых, привязка к энергосети связывает его с физической экономикой, со счетами за электричество и со стройкой, которую нельзя ускорить деньгами. Из абстрактной истории про переоценённые акции пузырь превращается в нечто, способное ударить по обычному человеку с нескольких сторон сразу.

И всё это держится, пока в систему поступают свежие деньги. Что произойдёт, когда приток денег придётся не наращивать, а наоборот, изымать, я разбираю в следующей главе, посвящённой волне гигантских размещений на бирже.

Глава 4. Мега-размещения и выходная ликвидность

Событие, которое запускает обвал

В предыдущих главах я описал заряженное ружьё. Финансовый вектор и долг под дата-центры создают огромное напряжение, но напряжение само по себе не обрушивает рынок. Нужен спусковой крючок, момент, когда раздутые бумажные оценки приходится превращать в живые деньги. Этим спусковым крючком становится волна гигантских размещений на бирже.

На первый взгляд это звучит странно. Выход компаний на биржу обычно считают признаком здоровья и оптимизма. Но именно эта волна работает наоборот, потому что забирает с рынка ту самую наличность, которой и так не хватает. Чтобы понять, как праздник превращается в похмелье, нужно разобрать механику.

Денег нужно больше, чем их есть

Размах предстоящих размещений беспрецедентный. Только три компании, SpaceX, OpenAI и Anthropic, заберут с рынка около 200 миллиардов долларов, ведь SpaceX привлекает 75 миллиардов, а OpenAI и Anthropic примерно по 60 миллиардов каждая. Если добавить к этому новые выпуски акций уже публичных гигантов, например продажу бумаг Google на 85 миллиардов, общая потребность в свежих деньгах в ближайшие месяцы вырастает примерно до 350 миллиардов. Это крупнейшая волна размещений в истории даже с поправкой на инфляцию, превосходящая безумие доткомов 2000 года.

Проблема в том, что таких денег на рынке просто нет. Здесь важно понять разницу между ценой и наличностью, на которой настаивает Рэй Далио. Триллионные оценки ИИ-компаний это цифры на бумаге, а не деньги в кармане. Оценку нельзя потратить, и пузырь лопается ровно в тот момент, когда бумажное богатство приходится превращать в реальные средства, а покупателей на всех не хватает. По доступным данным, доля свободной наличности по отношению к размеру рынка сейчас находится на историческом минимуме, на той же отметке, что и на пике доткомов в 2000 году. Занять эти деньги тоже трудно, потому что долговой рынок уже перегружен, а ставки высоки, и именно поэтому компании вынуждены печатать новые акции. Свободных денег нет, а новых бумаг на сотни миллиардов вот-вот станет много.

Машина принудительной скупки

Если бы дело было только в нехватке денег, рынок просто оценил бы новые акции дешевле, и на этом всё. Но в систему встроен механизм, который заставляет покупать эти бумаги вне зависимости от их реальной стоимости, и понимание этого механизма самое важное в этой главе.

Незадолго до этой волны биржа NASDAQ изменила правила входа в свой индекс. Раньше новой компании, чтобы попасть в главный индекс, нужно было пройти период выдержки от трёх месяцев до года. Новое правило быстрого входа позволяет такой компании, как SpaceX, попасть в индекс NASDAQ 100 всего через 15 торговых дней после размещения, а индекс Russell сократил это окно до пяти дней. Заодно отменяется прежнее требование держать в свободном обращении не менее 10 процентов акций, так что SpaceX проходит в индекс с долей всего в 4 или 5 процентов. Более того, для компаний с такой малой долей вводится искусственный повышающий коэффициент, и 4 процента акций в свободном обращении учитываются индексом как 12, а 5 процентов как 15. Это вынуждает фонды покупать намного больше бумаг, чем оправдано их реальным предложением.

Дальше срабатывает автоматика. Как только проходит срок, все пассивные индексные и пенсионные фонды, привязанные к NASDAQ 100, обязаны купить акции SpaceX на сумму от 15 до 30 миллиардов долларов. Свободных денег у них нет, поэтому их алгоритмы начинают распродавать то, что уже лежит в портфеле, то есть акции Apple, Microsoft, Nvidia и других крупнейших компаний. В спокойные времена фонд мог бы и не продавать эти бумаги, а захеджировать позицию через деривативы. Но именно в описанном окне, когда свободной ликвидности почти не осталось, у него не остаётся выбора, кроме как продавать, и это превращает механическую формальность в реальное давление на рынок. По оценке банка JP Morgan, ради того чтобы освободить место под новые размещения, пассивным фондам придётся продать акции восьми крупнейших технологических компаний примерно на 95 миллиардов долларов. И этот процесс повторится трижды, с выходом SpaceX, затем OpenAI, затем Anthropic, создавая три волны принудительных распродаж нынешних лидеров рынка.

Кто на самом деле платит

Теперь становится понятно, кто оказывается на конце этой цепочки. Ответ неприятный, и эксперты называют его прямо, выходная ликвидность.

Смысл в том, что ранним инвесторам и основателям нужно зафиксировать прибыль и выйти, но продать акции на триллионы долларов по пиковым ценам профессиональным инвесторам невозможно, потому что профессионалы по таким ценам не купят. Это отработанный приём Уолл-стрит. После IPO воодушевлённую розницу используют как «глупые деньги» для выхода, и если пузырь лопнет, именно розничные инвесторы останутся с пустым мешком. Размещение это механически выход для тех, кто пришёл раньше, и в тот момент, когда ранние деньги получают возможность продать, продают они вам, публике. То же самое можно сформулировать ещё резче. Нынешние размещения это способ распределить риск и социализировать убытки, убрав их из карманов частных инвесторов. И здесь уместен простой и отрезвляющий вопрос, почему самые умные и информированные люди в мире вдруг оказывают вам честь, позволяя стать их выходной ликвидностью именно сейчас.

Самое тревожное в том, что обычный человек попадает в эту схему не по своей воле. Весь смысл правила быстрого входа в том, чтобы заставить пенсионные фонды скупать эти акции автоматически. Пассивные фонды не выбирают, что им покупать, они просто берут всё, что входит в индекс, поэтому, если нужен гарантированный спрос, не надо никого уговаривать, надо просто попасть в индекс. В ближайшие недели пенсионный счёт обычного американца купит одни из крупнейших размещений в истории, даже если сам человек этого не хочет. Есть и косвенный признак того, что профессионалы и правда не берут эти бумаги. Обычно рознице достаётся около 10 процентов акций в размещении, а в случае SpaceX ей выделили целых 30, и это, как правило, знак того, что по такой цене бумагу не удаётся продать профессионалам.

Масштаб этого перекладывания риска огромен. Совокупная оценка трёх выходящих компаний составляет примерно 4 триллиона долларов. Общий объём пенсионных накоплений американцев, который перенаправляется по правилам, написанным самими биржами, составляет около 30 триллионов. А компании, связанные с искусственным интеллектом, занимают, по разным оценкам, от 35 процентов индекса S&P 500, если считать «великолепную семёрку», и заметно больше, если брать всех, кто завязан на ИИ, рекордную для одного сектора долю. Это значит, что значительная часть пенсионных счетов обычных людей превратилась в концентрированную ставку на успех ИИ. Если этот пузырь лопнет, он ударит в первую очередь именно по пенсиям.

Календарь опасной зоны

У этого обвала есть не только механизм, но и расписание, и оно подводит к ключевой идее всей работы. Это окно, которое тянется с конца 2026 примерно до лета 2027 года, я называю опасной зоной, и важно, что опасная зона это не завтра. Катастрофа начинается тогда, когда спадает искусственная блокировка на продажу акций и рынку приходится встретиться с реальностью.

Сроки здесь конкретны. Размещение SpaceX прошло 12 июня 2026 года, стандартный срок запрета на продажу для инсайдеров составляет полгода, поэтому основное давление продаж начнётся в декабре 2026 года. Аналитик Morningstar Николас Оуэнс уточняет, что первая крупная партия инсайдерских акций может выйти на рынок и раньше, сразу после отчёта за второй квартал в конце июля или начале августа, и речь идёт о бумагах на десятки миллиардов долларов, которые ранние инвесторы держали больше десятилетия и купили почти даром. Anthropic планирует размещение в октябре 2026 года, а значит её срок блокировки истечёт примерно в апреле 2027 года. Ровно между этими двумя датами, в ноябре 2026 года, проходят промежуточные выборы в США, а второй год президентского цикла исторически неблагоприятен для рынка с точностью около 90 процентов начиная с 1933 года. Майк Макглоун из Bloomberg добавляет, что с 2009 года индекс S&P падал по итогам года лишь дважды, и оба раза это были годы промежуточных выборов. И в это же самое окно новые публичные ИИ-компании впервые обязаны показать реальные квартальные отчёты, и рынок наконец увидит, кто из них действительно зарабатывает, а кто держался на одном ожидании. Эти первые настоящие отчёты выходят не разом, а растягиваются на первую половину 2027 года, и потому верхняя граница опасной зоны тянется не к весне, а ближе к лету 2027 года.

На ту же временну́ю шкалу накладывается и долговой вектор, которому посвящена следующая глава. На 2026 год приходится пик рефинансирования государственного долга США, и Казначейству нужно продать или перезанять около 8 триллионов долларов в ближайшие двенадцать месяцев на рынке, где ставки растут. Банк HSBC уже назвал ситуацию с доходностью государственных облигаций опасной зоной, тем же словом, каким я описываю рынок акций. Глядя на разные рынки, мы видим один и тот же опасный отрезок времени.

Так заканчиваются рынки

Опытные инвесторы видят в этой волне не просто технический риск, а классический признак вершины. Инвестор Майк Новограц напоминает, что великие пузыри заканчиваются чем-то символическим. Пузырь NASDAQ закончился слиянием AOL и Time Warner, азиатское чудо 1997 года завершилось пышной церемонией передачи Гонконга, и таким символом, по его словам, вполне может стать размещение SpaceX или всех трёх компаний разом, и если позже мы оглянемся и поймём, что именно здесь была вершина, это никого не удивит.

Джим Чанос говорит о том же на языке истории. Каждый раз, когда объём размещений становился слишком большим относительно размера рынка, инвесторам стоило быть осторожнее. Так было в 1999 и 2000 годах, так было в первой половине 2021 года во время помешательства на мемных акциях, а в 2026 году все эти рекорды будут побиты, и SpaceX, по его выражению, тот самый дедушка, который запускает процесс с большим размахом. Остаётся последняя деталь, объясняющая, почему инсайдеры выходят именно сейчас. Внезапный всплеск размещений часто звонок на вершине цикла, так было в 1929 году, в конце 1960-х и в крах доткомов, и когда все инсайдеры разом решают, что именно сейчас лучший момент продать вам свои акции, они обычно правы, а вы обычно ошибаетесь.

Джереми Грэнтэм идёт ещё дальше и называет происходящее крупнейшим инвестиционным пузырём в истории США, а самым ярким признаком безумия считает именно SpaceX. Её проспект, где заявленный рынок равен четверти мирового ВВП, а в перспективе обещана добыча на астероидах, он сравнивает с «пузырём Южных морей» восемнадцатого века, классической финансовой манией, и замечает, что около девяноста процентов теоретической стоимости компании держится не на реальном бизнесе, а на ожиданиях вокруг ИИ. По его словам, такие истории и есть классическое описание вершины рынка.

И ещё одно его предупреждение стоит привести, потому что оно объясняет, почему об опасности так трудно услышать вовремя. Крупные финансовые компании, по словам Грэнтэма, не предупредят вас о крахе никогда, и не из глупости, а из самого устройства этого бизнеса. Если фирма посоветует клиентам выйти слишком рано, она потеряет их, ведь рынок может расти ещё долго, а терпение клиента короче любой такой паузы. Он рассказывает, как его собственная фирма честно предупредила инвесторов за два с лишним года до краха доткомов и потеряла половину своих активов, пока рынок продолжал расти. На отраслевом собрании в 1999 году почти все аналитики в частном опросе признавали, что обвал неизбежен, тогда как со сцены те же фирмы звали покупать. Вывод его прост и неудобен, серьёзного предупреждения о крахе ждать неоткуда, и увидеть конструкцию придётся самому.

И вот что важно, пока я дописываю эту главу, предсказанная хрупкость уже начала проявляться. После рекордного дебюта акции SpaceX развернулись и за несколько сессий потеряли около трети от пика, ненадолго опускаясь ниже цены размещения и утянув за собой весь индекс Nasdaq, а с рынка испарились сотни миллиардов долларов капитализации. На этом фоне, по сообщению New York Times, компания OpenAI склоняется к тому, чтобы перенести своё размещение на 2027 год, потому что банкиры предупреждают, что окно для ещё одного дебюта на триллион долларов может не открыться раньше следующего года. Это пока намерение, а не решение, но механика ровно та, что описывает эта глава, и она включилась прямо на наших глазах.

Здесь финансовый вектор замыкается. Во второй главе я говорил, что пузырь лопается, когда богатство нужно превратить в деньги. Эта глава показала, как именно наступает такой момент, через волну размещений, которая высасывает наличность, через машину принудительной скупки, которая перекладывает риск на пенсии, и через календарь, который сводит всё это в окно конца 2026 и первой половины 2027 года. Но финансовый кризис почти никогда не приходит один. В то же самое окно государство выходит на рынок за триллионами, и об этом, о долговом векторе, следующая глава.

Глава 5. Долговой вектор. Математика, которая не сходится

Долг, который нельзя вернуть

Если финансовый пузырь это болезнь частного сектора, то долговой вектор это болезнь самого государства, и опасен он тем, что лишает экономику последней страховки. Когда лопались прошлые пузыри, спасателем выступало правительство, которое снижало ставки и печатало деньги. Эта глава о том, почему в окне 2026 и 2027 годов такая спасательная операция может оказаться не лекарством, а ещё одним источником болезни.

Начну с масштаба. Государственный долг США составляет около 39 триллионов долларов и, по словам журналиста Эндрю Росса Соркина, к концу года приблизится к 40. Инвестор Сет Кларман обращает внимание на то, что долг только что достиг 100 процентов валового внутреннего продукта страны при огромных структурных дефицитах. Но абсолютный размер это ещё не самое страшное. Страшна цена его обслуживания. По официальным данным, в 2026 году процентные выплаты по долгу впервые превысили триллион долларов в год и стали самой быстрорастущей статьёй бюджета, которая уже обходится казне дороже, чем оборона или медицинская помощь пожилым, и поглощает около 19 процентов всех налоговых поступлений, рекордную долю за всю историю. Экономист и инвестор Питер Шифф приводит ещё более тревожные оценки, считая, что с учётом всех процентов счёт ближе к 1,6 триллиона долларов и почти к трети налоговых поступлений, а в следующем году превысит 2 триллиона. Сама динамика тревожна, ведь проценты по долгу выросли примерно с 500 миллиардов до более чем триллиона всего за несколько лет, тогда как в 1970-е годы они в среднем составляли около 50 миллиардов. Добавлю важную деталь, что помимо официальных 39 триллионов есть ещё десятки триллионов обещаний по пенсиям и медицинской помощи пожилым, которые в эту сумму даже не включены.

К этому грузу добавляется срочность. В одном только 2026 году нужно рефинансировать около четверти всего долга, а если назвать конкретную цифру, Казначейству под руководством Скотта Бессента предстоит продать или перезанять около 8 триллионов долларов в ближайшие двенадцать месяцев. Проблема в том, что делать это придётся в момент, когда покупателей на американский долг становится всё меньше.

Невозможный выбор Федеральной резервной системы

Обычно у центрального банка есть рычаг, которым он чинит экономику, это процентная ставка. Сейчас этот рычаг сломан, потому что любое движение ведёт к катастрофе. Эксперты называют это ловушкой, и описывают её через два невозможных сценария.

Если ставки снизить, чтобы поддержать экономику и рынок, результатом станет не облегчение, а бегство из облигаций. Снизить ставки ради спасения долгового рынка нельзя, потому что снижение при ускоряющейся инфляции сокрушит доллар и сделает инфляцию ещё хуже. Механика парадокса в том, что при попытке снизить ставки рынок облигаций бунтует, инвесторы начинают распродавать гособлигации, и доходность, то есть реальная стоимость заимствований, всё равно идёт вверх. Если глава ФРС снизит ставки в разгар инфляции, доллар упадёт, инфляция усилится, а доходность поднимется ещё выше, потому что всё больше стран и инвесторов будут терять доверие и продавать американские бумаги.

Если же ставки удерживать высокими или повышать, чтобы задавить инфляцию, удар примет на себя сам бюджет и реальная экономика. Питер Шифф формулирует это так, что ФРС может лаять в борьбе с инфляцией, но не может кусать, потому что с каждым повышением ставки чистые процентные расходы государства растут всё выше, раздувая и без того взрывной дефицит. Повышение ставок при этом сломает и Казначейство через те же процентные выплаты. Высокие ставки ломают и частный сектор в момент, когда просрочки по кредитным картам уже превышают 12 процентов, растут дефолты по автокредитам, а рынок частного кредитования под угрозой. И, что важно для всей конструкции этой книги, при повышении ставок падает фондовый рынок, а весь бум расходов на ИИ, который держит около 93 процентов роста ВВП США, получает резко подорожавший капитал. Здесь долговой вектор напрямую смыкается с финансовым, ведь лекарство от инфляции одновременно убивает и тот единственный двигатель, на котором держится экономический рост.

Всё это сводится в одну формулу. Перед ФРС стоит невозможный выбор, снизить ставки и сломать рынок облигаций или повысить ставки и сломать экономику.

Ингредиенты стагфляции уже видны

Самое тревожное в том, что эта ловушка не теоретическая, потому что экономика уже вошла в состояние, в котором замедление роста сочетается с растущей инфляцией. По официальным данным, в мае 2026 года инфляция в США снова ускорилась, индекс потребительских цен поднялся до 4,2 процента в годовом выражении, более чем вдвое выше цели ФРС, и главный вклад внесло подорожание энергии, прибавившей за год около 23 процентов. При этом Федеральная резервная система на июньском заседании не только удержала ставки, но и подала сигнал о возможном их повышении до конца года, что прямо противоположно действиям спасателя в кризис. Экономический рост пока остаётся положительным, оперативные оценки держатся около 3 процентов, поэтому говорить о полноценной стагфляции ещё рано. Но опасность именно в сочетании, ведь инфляция уже разгоняется и связывает руки центральному банку, а все четыре вектора этой книги бьют как раз по росту. Рэй Далио отмечает, что среда становится всё более стагфляционной, и складывающаяся картина это её ранние ингредиенты, а не пик.

Единственный выход это обесценить долг

Если налоги поднять политически невозможно, расходы сократить тоже, а перерасти такой долг экономика не в силах, остаётся один выход, и о нём финансисты говорят на удивление откровенно. Инвестор Майк Новограц формулирует его прямо, что при 40 триллионах долга единственный способ с ним справиться это обесценить его через инфляцию, и другого пути нет. Он объясняет и саму механику. Нужно негласно удерживать инфляцию на уровне 3 или 4 процентов, убеждая при этом рынок и людей, что цель по-прежнему около 2, и тогда каждый год долг тихо обесценивается, а за десять лет таким способом можно стереть около 30 процентов его реальной величины. Но Новограц честно называет и риск, ведь как только люди потеряют доверие, инфляция способна скакнуть с 4 процентов до 14 или даже 40, и тогда сотрётся не только долг, но и всё накопленное богатство.

Питер Шифф доводит эту мысль до наглядного образа. Защищая цены на активы печатным станком, политики оставляют людям номинальное богатство, но отнимают реальное. По его словам, можно прийти к ситуации, когда у вас дом за миллион долларов, а коробка хлопьев в магазине стоит десять тысяч, и тогда сам вопрос, сколько стоит ваш дом, теряет смысл.

Это не новый приём. США уже проходили это в 1970-е годы, когда правительство, не имея возможности ни повысить налоги, ни срезать социальные выплаты без потери власти, выбрало невидимый вариант и просто инфлировало долг, в результате чего покупательная способность доллара упала примерно вдвое за десятилетие с 1970 по 1980 год. Питер Шифф идёт дальше и утверждает, что ФРС уже проиграла войну с инфляцией, потому что не может бороться достаточно жёстко, и итогом станет полноценный кризис суверенного долга и доллара. Именно поэтому грядущий крах может оказаться не похож на прошлые, ведь рынки в номинальном выражении могут даже расти, а настоящий обвал проявится в том, что сбережения станут покупать вдвое меньше. Смотреть в такой ситуации стоит не на графики, а на покупательную способность.

Мир уже уходит из доллара

Чтобы план тихого обесценивания сработал, кто-то должен продолжать покупать американский долг. И вот здесь появляется самая свежая и самая важная новость этой главы, потому что крупнейшие держатели начали уходить. Европейский центральный банк в начале июня 2026 года сообщил, что золото обошло гособлигации США в роли резервного актива, и официальные данные это подтверждают. К концу 2025 года доля золота в мировых резервах выросла примерно до 27 процентов, а доля американских гособлигаций опустилась до 22. Здесь важна точность, потому что речь именно об обгоне гособлигаций, а не доллара в целом. Сам доллар со всеми своими активами пока остаётся крупнейшим резервом с долей около 42 процентов. Впервые в современной истории центральные банки поставили золото выше американских бумаг как резерв номер один.

За этим разворотом стоят конкретные цифры. По данным Казначейства США, Китай сократил свои вложения в американский долг с пиковых 1,3 триллиона до 650 миллиардов, минимума с 2008 года, а Япония, крупнейший иностранный держатель примерно с 1,1 триллиона, активно распродаёт бумаги, и только за первый квартал 2026 года продала больше, чем за предыдущие четыре года. Распродают и другие, Тайвань, Саудовская Аравия, Индия, ОАЭ, Норвегия, Сингапур. Дошло до того, что Франция вернула всё своё физическое золото из США домой, а Германия обсуждает то же самое с третью своих резервов, которые всё ещё лежат в ФРС. Когда ближайшие союзники забирают своё золото поближе к себе, это трудно прочесть иначе, чем потерю доверия к американской денежной системе. Параллельно страны объединения БРИКС выстраивают альтернативные платёжные системы и переводят резервы из долларовых бумаг в физическое золото невиданными прежде темпами. Получается замкнутый круг, государству нужно занять 8 триллионов именно тогда, когда его привычные кредиторы выходят из доллара.

Япония как предвестник

Чтобы увидеть, чем заканчивается этот путь, достаточно посмотреть на Японию, которая прошла по нему дальше всех. Её государственный долг достиг примерно 260 процентов валового продукта против 120 в США, и за последние тридцать с лишним лет страна утроила денежную массу, почти не нарастив саму экономику. Теперь Япония попала в то, что можно назвать петлёй гибели. Чтобы удержать слабеющую иену, ей отчаянно нужны доллары, и с 2022 года Банк Японии потратил более 200 миллиардов, скупая собственную валюту. Вырваться из круга можно было бы, подняв свои ставки, но тогда обслуживание гигантского долга станет неподъёмным, и именно из-за этого страха доходность японских десятилетних облигаций ушла на графике почти вертикально вверх. А поскольку Япония это крупнейший иностранный держатель долга США, спасая себя, она вынуждена сбрасывать американские бумаги, толкая вверх доходности уже в США и затягивая петлю на самой ФРС. В довершение Джереми Грэнтэм напоминает о демографическом фоне, ведь число японцев в возрасте двадцати лет сократилось вдвое по сравнению с пиком, а сжимающаяся рабочая сила тянет вниз всю экономику.

Почему это важно для всей конструкции

Долговой вектор добавляет к складывающейся картине решающую деталь. Он убирает спасательный круг. В прошлые кризисы достаточно было снизить ставку и включить печатный станок, но теперь печатать значит подталкивать инфляцию и ускорять бегство из доллара, а удерживать жёсткость значит ломать и бюджет, и рынок, и тот самый бум ИИ, что держит экономику. Государству нужно перезанять около 8 триллионов ровно в том окне конца 2026 и первой половины 2027 года, когда волна размещений высасывает с рынка свободную наличность, а его кредиторы уходят в золото. Два вектора, финансовый и долговой, тянут за одну и ту же скудную ликвидность в одно и то же время.

Но даже это ещё не вся картина, потому что и финансовый, и долговой векторы можно при большом усилии удержать, пока в мире сохраняется относительное спокойствие. Спокойствие это в любой момент способен взорвать третий вектор, энергетический и военный, к которому я перехожу в следующей главе.

Глава 6. Энергетический и военный вектор

Вектор, который взрывается за дни

Финансовый и долговой векторы накапливаются медленно, годами, и за их вызреванием можно наблюдать. Энергетический и военный вектор устроен иначе, потому что он способен сработать за считанные дни. Именно он из всех четырёх уже однажды выстрелил, а к середине июня 2026 года так же внезапно притих, когда США и Иран заключили перемирие на 60 дней и нефть откатилась ниже 80 долларов. Соблазн считать, что эта угроза позади, велик, и я считаю его опасным.

Скажу прямо свою позицию. Я не верю, что этот мир надолго. На мой взгляд, затишье объясняется во многом чемпионатом мира по футболу, который сейчас приковывает к себе всеобщее внимание и резко поднимает политическую цену любой новой эскалации. Как только этот фон уйдёт, исчезнет и главный сдерживающий фактор, поэтому я ожидаю возобновления боевых действий ближе к концу лета или началу осени 2026 года. И здесь я не одинок. Британский экономист Ричард Мерфи говорит, что ничего, скорее всего, не сдвинется раньше осени. Майк Новограц ожидает, что Иран будет кипеть на медленном огне как минимум до конца года. Инвестор Энтони Скарамуччи настроен ещё мрачнее и считает, что конфликт растянется на весь президентский срок, и решать его придётся уже следующему президенту. А Питер Шифф напоминает, что рынки слишком много раз слышали обещания о скором мире, и Трампу политически может быть выгодно эту войну поддерживать. Перемирие это пауза, а не финал. И пауза эта оказалась короче, чем ждали даже пессимисты. Уже двадцать седьмого июня, после новых атак на суда в проливе, США возобновили удары по Ирану, Иран ответил по американским базам в Кувейте и Бахрейне, а Трамп пригрозил уничтожением иранского режима. То, что я относил к концу лета, начало проявляться уже в конце июня, и это, к сожалению, скорее подтверждает мою линию, чем опровергает её.

Иран воюет не армией, а экономикой

Чтобы понять этот вектор, нужно отказаться от привычной картинки войны как столкновения армий. Сила Ирана не в том, чтобы победить США на поле боя, а в том, чтобы держать руку на горле мировой логистики. Сформулирую это предельно ясно. Ирану не нужно побеждать вооружённые силы США, потому что это невозможно и не требуется, ему нужно лишь держать Ормузский пролив закрытым достаточно долго, чтобы сломать рынок облигаций США, и именно эту войну Иран на самом деле и ведёт, и в ней он вроде как побеждает.

Это смыкает энергетический вектор с долговым из предыдущей главы. Оружие Ирана это не ракеты, а тот самый рынок гособлигаций США, который и без того стоит перед пиком рефинансирования. Поэтому Ирану выгодно тянуть время. На месте иранского руководства разумнее всего было бы просто переждать, ведь у американского президента в запасе считанные месяцы, а все козыри на иранской стороне. Ричард Мерфи добавляет, что у Ирана есть все основания держаться за свою позицию силы, а у Запада нет надёжной стратегии, чтобы вновь открыть пролив. Новограц описывает, как США отчаянно хотят выйти из конфликта, а Иран спокойно переносит боль и перестраивает свои цепочки. Это не та война, которую выигрывают быстрым ударом.

Где на самом деле рвётся

Через Ормузский пролив проходит около 20 процентов всей добываемой в мире нефти. Но заголовки про цену сырой нефти скрывают главное, потому что первой ломается не сырая нефть, а то, что из неё делают. Ричард Мерфи предупреждает, что первыми жертвами становятся бензин, дизель и авиатопливо, запасы которых падают быстрее всего, и что государствам придётся вводить жёсткое нормирование. Цифры это подтверждают. По доступным данным, пока сырая нефть подорожала примерно на 60 процентов, авиатопливо взлетело на 58, а бензин на 52. А без дизеля, как подчёркивает Мерфи, товары просто перестают двигаться по экономике, и наступает разрыв цепочек поставок.

Но и это ещё не самый страшный канал. Самым тяжёлым и при этом самым недооценённым ударом аналитики считают дефицит удобрений. Стоит напомнить, что Ближний Восток это один из крупнейших мировых производителей удобрений, и их поставки в США, Европу и другие регионы сейчас ограничены. Ричард Мерфи указывает, что продовольствие окажется уязвимее всего, потому что доставка еды от поля до тарелки требует и скорости, которую убивает нехватка топлива, и самих удобрений, без которых падает урожай. Дальше всех в оценках идёт экономист Стив Кин, и его расчёт я привожу именно как его расчёт, как самый мрачный из возможных сценариев. По Кину, блокада отрезала от 30 до 50 процентов мирового потока удобрений, а в критически зависимых странах, таких как Индия, Пакистан и Бангладеш, производство еды может упасть на 20 или даже 50 процентов. Потеря такого объёма удобрений, по его словам, снижает способность планеты прокормить людей примерно с 8,5 до 6 миллиардов человек, и в худшем случае до 2 миллиардов человек могут погибнуть от голода в войне, в которой они даже не участвовали, что стало бы, по его выражению, самым ужасающим событием в истории человечества. Я привожу это как самый крайний, почти апокалиптический сценарий, а не как базовый прогноз. Даже если отбросить катастрофические оценки числа жертв, главный канал удара остаётся экономическим, это резкий скачок цен на еду и удобрения.

Спираль кризиса по Ричарду Мерфи

Чтобы показать, как локальный конфликт превращается в глобальный обвал, удобно взять схему Ричарда Мерфи, который описывает кризис как разворачивающуюся спираль, и первые её витки, по его словам, уже наступили. Сначала сырьевые рынки закладывают страх, и нефть, газ и удобрения дорожают ещё до реального дефицита. Затем это доходит до людей через заправки и цены на еду. Центральные банки совершают роковую ошибку, поднимая ставки против инфляции так, будто причина в перегретом спросе, тогда как это шок предложения, и дорогие деньги лишь ухудшают дело. Дальше наступает физический дефицит топлива с нормированием, рвутся цепочки поставок, сильнее всего по продовольствию, начинают массово банкротиться компании без запаса прочности, а в конце, когда люди и бизнес перестают обслуживать кредиты, удар приходит по самой банковской системе и по рынку частного кредитования на 2,5 триллиона долларов, в который, как мы видели в третьей главе, переложили долги под дата-центры.

Важно оговориться, что это логика стадий, а не точное расписание. Сроки у Мерфи свои, и на конец июня 2026 года ранние витки так быстро не развернулись, поэтому, если спираль и раскрутится, случиться это может позже, чем он называет.

Нефть как спусковой крючок инфляции

Самое опасное свойство нефтяного шока в том, что он бьёт по всей экономике сразу, потому что энергия входит в себестоимость почти всего. По оценке Goldman Sachs, цена нефти в этом году может дойти до 150 или 160 долларов за баррель, и ту же вилку называл старший вице-президент компании ExxonMobil, предупреждая, что запасы вот-вот упадут до критического уровня. А волатильность этого года хорошо показывает, как быстро срабатывает этот спусковой крючок, ведь во время июньской блокады пролива нефть подскакивала выше 90 долларов за баррель, а при затишье откатывалась к довоенным уровням около 70, и для нового скачка достаточно одной вспышки.

Дальше включается механизм, который связывает этот вектор с долговым напрямую. Происходящее можно назвать нефтяной инфляцией, которая неизбежно проникает почти в каждую сферу. Энергоносители за год подорожали почти на 18 процентов, а бензин на 28. Вот как это ломает финансовую систему. Если нефть дойдёт до 150 долларов, каждой стране-импортёру внезапно потребуется намного больше долларов, чтобы её оплачивать, и чтобы быстро эти доллары достать, страны начнут распродавать свои долларовые активы, прежде всего гособлигации США. Массовая продажа роняет цену облигаций и поднимает их доходность, стоимость заимствований для всей экономики. По доступным данным, с начала иранской войны доходность американских гособлигаций следует за ценой на нефть почти идеально. В итоге ФРС оказывается парализована. Снизить ставки в разгар нефтяной инфляции значит обрушить доллар, а удержать их высокими значит и дальше душить бюджет и рынок. Нефтяной шок не просто добавляет проблему, он запирает тот единственный спасательный механизм, на который все рассчитывают.

Второй фронт, Тайвань и чипы

У этого вектора есть и азиатское измерение, не менее опасное для рынка ИИ. Рэй Далио предупреждает, что вопрос Тайваня это не только политика, а прежде всего чипы, и что Китаю достаточно даже не вторжения, а простой блокады острова, чтобы устроить, по его словам, неделю без выпуска чипов. Если рынок получит такой сигнал, то, по прогнозу Далио, рухнут сначала акции всех технологических и ИИ-компаний, а за ними и весь фондовый рынок.

Уязвимость здесь предельная, потому что на одном острове сосредоточено производство подавляющего большинства самых передовых чипов в мире, а делает их компания TSMC. Весь бум ИИ держится на Nvidia, но сама Nvidia чипы не производит, их выпускает TSMC. Нарастить выпуск быстро нельзя, строительство новой фабрики занимает годы и десятки миллиардов долларов, а сама TSMC, по свидетельству авторов из отрасли, уже говорит, что больше производить физически не может. К этому добавлю, что Nvidia публично называет Тайвань эпицентром ИИ и имеет перед TSMC обязательства на десятки миллиардов, что делает всю индустрию заложницей одного узкого места.

Здесь я обязан быть честным и показать разногласие. Часть тех же наблюдателей вовсе не ждёт скорой войны за Тайвань. Майк Новограц и Энтони Скарамуччи, например, считают, что Китай не станет захватывать остров и к 2030 году. Поэтому суть этого раздела не в предсказании вторжения, а в хрупкости. Когда мировая экономика и весь рынок ИИ зависят от одной фабрики на одном острове, для обвала не нужна полноценная война, достаточно недели перебоев.

Почему это важно для всей конструкции

Энергетический и военный вектор это детонатор всей конструкции. Он не просто добавляет ещё один шок к остальным, он усиливает каждый из них. Через нефтяную инфляцию он запирает Федеральную резервную систему и тем самым делает невозможным спасение из долговой и финансовой глав. Через блокаду Тайваня он способен в одну неделю обрушить рынок ИИ, по которому бьёт финансовый вектор. А через дефицит топлива и удобрений он бьёт по продовольствию, и здесь он напрямую сходится с четвёртым вектором, климатическим, потому что урожай в 2026 и 2027 году окажется под двойным ударом, со стороны войны и со стороны погоды. Этот второй удар, климатический, и есть тема Супер-Эль-Ниньо.

Глава 7. Климатический вектор. Супер-Эль-Ниньо

Вектор, которому безразличны рынки

Три предыдущих вектора при всей разнице связаны между собой деньгами. Их можно пытаться удержать ставкой, ликвидностью, переговорами. Четвёртый вектор устроен совершенно иначе, потому что он не подчиняется ни Федеральной резервной системе, ни настроениям инвесторов, ни дипломатии. Он приходит по собственному расписанию и бьёт по тому, что прежние финансовые кризисы почти не задевали напрямую, по урожаю и по цене еды. Именно поэтому климат это новый элемент, которого не было в прежних разборах, и именно поэтому он делает воронку 2026 и 2027 года принципиально у́же.

Речь о Супер-Эль-Ниньо, периодическом разогреве вод Тихого океана, который способен перекроить погоду по всей планете. И здесь сразу важно отделить факт от прогноза, потому что само явление уже не гипотеза.

Что уже подтверждено

Американское агентство по наблюдению за океаном и атмосферой официально зафиксировало формирование Эль-Ниньо и оценивает вероятность того, что оно станет очень сильным, примерно в 63 процента. Европейский центр среднесрочных прогнозов погоды в своём майском прогоне моделей пошёл ещё дальше и поднял вероятность того, что к ноябрю явление дорастёт до уровня «супер», почти до стопроцентной, хотя в оценке силы пика официальные службы осторожнее. Расходятся оценки лишь в деталях, но сходятся в главном, мир движется к одному из сильнейших Эль-Ниньо за всю историю наблюдений.

Есть и наглядное подтверждение из космоса. Спутники NASA зафиксировали гигантскую волну Кельвина, полосу повышенного уровня моря шириной в сотни километров, которая прошла вдоль экватора и достигла западного побережья Южной Америки, а это один из самых верных признаков того, что Эль-Ниньо стремительно набирает силу. Та же NASA отдельно отмечает, что 2026 год почти наверняка войдёт в пятёрку самых жарких за всю историю наблюдений, а наложение Эль-Ниньо на общий нагрев планеты способно вывести 2027 год на абсолютный рекорд.

Сила измеряется температурной аномалией в Тихом океане. Обычное сильное явление это превышение нормы на полтора-два градуса, а статус «супер» начинается от двух. Британская метеослужба прогнозирует около двух градусов уже к сентябрю 2026 года, модели европейского центра допускают превышение трёх градусов к пику, а в самых экстремальных сценариях аномалия приближается к 3,8 градуса. Тревожнее всего то, что энергия для этого уже накоплена и спрятана под водой. Профессор глобальной истории Оксфордского университета Питер Франкопан рассказывает, что измерительные буи на глубине около ста метров показывают воду на пять-шесть градусов теплее нормы, и добавляет, что за всю свою карьеру историка никогда не видел подобных показаний, ведь отклонение даже на градус уже было бы статистически важным. Пик силы ожидается в конце осени или начале зимы 2026 года, само явление продлится от двенадцати до восемнадцати месяцев, а его максимальное влияние на глобальную температуру, с учётом задержки в несколько месяцев, придётся на 2027 год.

Лихорадка поверх лихорадки

Главная опасность не в самом Эль-Ниньо, а в том, на какой мир оно приходит. Планета уже примерно на 1,3 градуса теплее доиндустриального уровня, а океаны впитали более 90 процентов избыточного тепла, накопленного за десятилетия. Климатологи называют это лихорадкой поверх лихорадки, когда организм уже был горячим, а теперь что-то готовится поднять температуру ещё выше.

Цифры это подтверждают. 2024 год уже стал рекордно жарким и превысил доиндустриальный уровень на 1,55 градуса, и, хотя Эль-Ниньо тех лет внесло свой вклад, главной причиной был антропогенный нагрев, а 2025-й оказался третьим в истории. По оценке Carbon Brief, 2026 год станет вторым самым тёплым, а вот 2027-й, как прогнозирует ведущий метеоролог BBC Саймон Кинг, имеет все шансы побить абсолютный рекорд. Команда учёных под руководством Джеймса Хансена из Колумбийского университета ожидает к 2027 году потепления на 1,7 градуса, что означает кратковременный пробой важнейшего порога в полтора градуса, установленного Парижским соглашением. Здесь нужна честная оговорка, потому что один такой год не означает окончательного прохождения точки невозврата, ведь со сменой фазы на Ла-Нинья температуры должны снизиться. Но эти два года дадут миллионам людей физически почувствовать, какой станет повседневная жизнь на более тёплой планете.

Почему погодное явление попало в книгу про экономику

Эль-Ниньо стоит в этой работе не ради полноты картины, а потому что у него есть прямой экономический канал, и проходит он через продовольствие. Лучше всего это видно на примере Индии, страны, которая кормит больше миллиарда человек.

Индийский муссон в 2026 году, по прогнозу метеорологического департамента страны, принесёт лишь 92 процента нормы осадков, то есть дефицит в 8 процентов, и это худший показатель почти за тридцать лет, причём удар придётся на август и сентябрь, самые важные для урожая месяцы. Уязвимость огромна, потому что 44 процента сельскохозяйственных угодий Индии не имеют никакого искусственного орошения и зависят только от дождя. Азиатский банк развития вывел из этой зависимости точную формулу, по которой каждый процент изменения осадков означает 0,16 процента изменения валового продукта. А поскольку в сельском хозяйстве занято 43 процента всей рабочей силы страны, около 600 миллионов человек, а село обеспечивает больше трети покупок повседневных товаров, потеря урожая мгновенно бьёт по доходам, спросу и заводам. История это подтверждает, ведь во время прошлых явлений рост ВВП Индии в 1972 году рухнул до минус 0,6 процента, а в 2015 году продовольственная инфляция достигала 6-7 процентов. В этот раз, по оценкам, продовольственная инфляция в Индии может превысить 4,5 процента.

Индия лишь самый наглядный случай, но удар будет глобальным. Под угрозой одновременно оказываются рис в Азии, кофе в Африке и кукуруза в Латинской Америке, а какао, по словам Саймона Кинга, после прошлого Эль-Ниньо подорожало на 15 процентов из-за засухи в Гане и Кот-д'Ивуаре. Австралию ждёт тройной удар засухи, дорогих удобрений и лесных пожаров, а в Индонезии пожары в этом году начались раньше обычного. По оценке Всемирной продовольственной программы ООН, климатический шок в сочетании с военными перебоями в поставках удобрений и топлива может довести число людей с острой нехваткой еды до 318 миллионов, то есть до уровня начала 2022 года. Масштаб экономического ущерба тоже огромен. Исследователи из Дартмутского университета подсчитали, что даже среднее Эль-Ниньо отнимает у мировой экономики около 3,4 триллиона долларов, а это сопоставимо с годовым размером экономики целой крупной страны, такой как Британия, а сильнейшее явление 2015 года за последующие три года стёрло 3,9 триллиона.

Усилитель, а не отдельная катастрофа

Здесь я подхожу к самому важному. Климат в этой книге не четвёртая отдельная беда, а усилитель трёх остальных. Профессор Франкопан формулирует это точнее всего, напоминая словами из шекспировского «Гамлета», что беды приходят не поодиночке, а толпами, и поясняя, что, когда проблем много одновременно, они усиливают друг друга, и тогда даже скромная по отдельности неприятность способна сбить с ног.

Самое опасное в том, что климатический удар приходит ровно в тот момент, который описан в предыдущей главе. Эль-Ниньо бьёт по урожаю удобрениями и засухой одновременно с тем, как война вокруг Ирана уже ограничила поставки тех же удобрений и топлива. Аналитики сводят это вместе. Эль-Ниньо обрушится на Индию в тот момент, когда она уже истекает кровью из-за нефтяного кризиса, ведь война в Западной Азии уже дошла до индийской кухни через дорожающее растительное масло. Саймон Кинг подтверждает, что события на Ближнем Востоке уже давят на производство еды и поднимают цену удобрений. Получается, что продовольственная инфляция от климата складывается с энергетической инфляцией от войны, и обе приходят тогда, когда у центральных банков нет права смягчать политику.

У этого есть и политическое измерение, которое легко упустить. Франкопан подчёркивает, что гуманитарные и ценовые шоки исторически очень удобны для тех, кто у власти, потому что тесно связаны с централизацией в чрезвычайных ситуациях, и в такие моменты падают стандарты демократии, а небольшие группы получают возможность взять власть. А население в кризис всегда требует ответа от политиков, неважно, король это или избранный правитель.

История как предупреждение

Чтобы понять, на что способен сильный Эль-Ниньо, упавший на хрупкий мир, достаточно посмотреть в прошлое, и здесь профессор Франкопан приводит цепь поразительных примеров. Сильнейшее в истории явление 1876 и 1877 годов с аномалией около 2,7 градуса вызвало Великий голод в Индии, унёсший от 5 до 10 миллионов жизней, и стёрло с лица земли 3-4 процента всего населения планеты. В 1780-е годы климатический сдвиг вызвал в Индии разрушительный голод, а во Франции град и неурожай взвинтили цены на хлеб, и это стало прямым катализатором, после которого весной 1789 года люди взяли вилы и пошли на Париж. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков голод в Индии породил антиколониальное движение, доказывавшее, что голод это не стихия, а симптом колониальной экономики. В 1970-е годы относительно слабое Эль-Ниньо обрушило советское производство зерна примерно на 25 миллионов тонн и вынудило СССР закупать его у США, обнажив уязвимость, которая сыграла свою роль на переговорах об оружии. А извержение вулкана Тамбора в 1815 году так ударило по урожаям, что вызвало первую рецессию в экономической истории США.

Урок этих примеров не в том, что климат всегда рушит государства, а в том, что сильный климатический шок, упавший на уже напряжённую систему, исторически не раз становился той последней силой, после которой система ломалась.

Почему это важно для всей конструкции

Климатический вектор достраивает четвёртую стенку воронки. Он не просто добавляет засуху и неурожай, он умножает все остальные напряжения, потому что продовольственная инфляция запирает центральные банки ещё крепче, голод и миграция расшатывают политику, а пик явления приходится на ту же зиму 2026 и 2027 года, что и истечение сроков по размещениям, и пик долгового рефинансирования, и вероятное возобновление войны вокруг Ирана. Четыре силы, финансовая, долговая, военная и климатическая, сходятся в одном окне.

До сих пор я разбирал каждый вектор по отдельности. В следующей главе я свожу их вместе и показываю, что происходит, когда они начинают умножать друг друга. Это и есть идеальный шторм.

Глава 8. Идеальный шторм. Как векторы умножают друг друга

От четырёх историй к одной

До сих пор я разбирал четыре вектора по очереди, как четыре отдельные истории. Финансовый пузырь, который держится не на прибыли, а на ожиданиях. Государственный долг, который нельзя ни вернуть, ни дёшево перезанять. Энергетический и военный шок, способный взорваться за дни. И климатический удар, бьющий по урожаю и по цене еды. Каждый из них сам по себе тревожен, но не нов, ведь похожее экономика переживала и раньше.

Эта глава о том, что меняется, когда перестаёшь смотреть на них порознь. Я уже говорил это в первой главе и повторю как главный тезис всей работы. Когда кризисы накладываются, они не складываются, а умножают друг друга. И самое опасное в окне 2026 и 2027 года не сила какого-то одного удара, а то, что все четыре тяготеют к одному и тому же отрезку времени и при этом устроены так, что каждый из них выбивает лекарство от остальных.

Как векторы выбивают лекарство друг у друга

Чтобы понять, почему совпадение страшнее суммы, нужно посмотреть не на сами удары, а на связи между ними. В обычный кризис у экономики есть подушки. Можно уйти в другой сектор, переждать в другом активе, и почти всегда есть спасатель в лице центрального банка, который снижает ставку и печатает деньги. Особенность складывающейся конструкции в том, что каждый вектор отнимает одну из этих подушек.

Начать удобнее с центрального банка, потому что именно он привычный спасатель. Чтобы он мог снизить ставки и залить кризис деньгами, инфляция должна быть низкой. Но энергетический вектор через дорогую нефть гонит инфляцию вверх, и климатический добавляет к ней инфляцию продовольственную, так что две волны дорожания, от войны и от погоды, складываются именно тогда, когда спасателю нужно действовать. В результате Федеральная резервная система оказывается связана по рукам, потому что снизить ставки значит обрушить доллар и разогнать инфляцию ещё сильнее, а удержать их высокими значит добить и бюджет, и рынок. Спасатель парализован ровно в тот момент, когда он нужнее всего.

Дальше работает связка финансового и долгового векторов. Волна гигантских размещений на бирже высасывает с рынка сотни миллиардов свободной наличности именно тогда, когда государству нужно перезанять около 8 триллионов долларов. Два огромных насоса тянут одну и ту же скудную ликвидность в одно и то же время, и денег на всех не хватает. А привычный выход, напечатать недостающее, на этот раз сам становится угрозой, ведь печатный станок подкармливает инфляцию и ускоряет бегство мировых центробанков из доллара в золото, о котором шла речь в пятой главе. Лекарство превратилось в яд.

Есть и более быстрые связи. Блокада Тайваня даже на неделю, о которой предупреждает Рэй Далио, способна почти мгновенно обрушить акции компаний, связанных с искусственным интеллектом, а через них и весь перегретый рынок. Военный вектор способен одним движением запустить финансовый. А когда финансовый пузырь сдувается, удар не остаётся в пределах биржи, потому что, как мы видели в третьей главе, долги под дата-центры разложены по пенсионным и страховым портфелям обычных людей, и их потери бьют по доходам населения, по спросу и углубляют спад. Круг замыкается.

Если собрать эти связи вместе, видно неприятную симметрию. Каждый вектор не просто добавляет свой удар, он отключает защиту от других ударов. Именно это превращает четыре управляемые по отдельности проблемы в один неуправляемый шторм.

Календарь, который сводит всё в одно окно

Можно было бы возразить, что эти процессы способны разойтись во времени и тогда экономика переварит их по очереди. Но беда в том, что у них общий календарь, и сходятся они в окне с конца 2026 примерно до лета 2027 года, которое аналитики называют опасной зоной.

Если выстроить события на одной шкале, картина получается плотной. Осенью 2026 года, после того как уйдёт сдерживающий фон чемпионата мира, я ожидаю возобновления войны вокруг Ирана, и того же срока, не раньше осени, ждут многие из тех, на кого я ссылался в шестой главе. В ноябре 2026 года проходят промежуточные выборы в США, которые исторически с высокой точностью неблагоприятны для рынка. На ту же зиму приходится прогнозируемый пик Супер-Эль-Ниньо, а его максимальное влияние на урожай и цены растянется на 2027 год. В декабре 2026 года истекает срок запрета на продажу акций для ранних инвесторов SpaceX, а примерно в апреле 2027 года такой же срок истекает у Anthropic, и на рынок выходит лавина инсайдерских продаж. В это же время новые публичные компании впервые показывают реальные отчёты, и рынок наконец видит, кто из них зарабатывает, а кто держался на ожиданиях. И на весь этот же период приходится пик рефинансирования государственного долга, когда Казначейству нужно найти покупателей на триллионы.

Показательно, что к одному и тому же названию пришли независимо разные наблюдатели. Опасной зоной окно с конца 2026 до лета 2027 года я называю применительно к рынку акций, а банк HSBC тем же словом описывает ситуацию на рынке государственных облигаций. Глядя на два разных рынка, мы приходим к одному и тому же опасному отрезку времени. Это и есть точка схождения, давшая название всей работе.

Почему совпадение страшнее суммы

Чтобы почувствовать разницу между сложением и умножением, достаточно вспомнить недавние кризисы. В 2008 году можно было уйти из акций в наличные и переждать. В 2020 году обвал был резким, но государство залило его деньгами за считанные недели, и рынки восстановились. В обоих случаях работало одно из двух спасений, либо можно было перейти в тихую гавань, либо приходил центральный банк с печатным станком.

Идеальный шторм отличается тем, что отнимает оба спасения сразу. Перейти некуда, потому что падает всё одновременно, и акции, и облигации, а наличные обесцениваются инфляцией. И спасателя нет, потому что печатать деньги в разгар инфляции и бегства из доллара означает не потушить пожар, а подлить в него топлива. Один кризис переживают, меняя сектор. Шторм, в котором каждый вектор отключает защиту от остальных, пережить таким способом нельзя.

Стоит сказать и о масштабе, потому что история даёт мрачную линейку. Прошлые великие обвалы тоже были тяжёлыми, рынок 1929 года, открывший Великую депрессию, потерял около 89 процентов своей стоимости, а крах доткомов 2000 года обрушил индекс высокотехнологичных компаний примерно на 78. Рэй Далио прямо говорит, что по уровню переоценки мы сегодня подобрались близко к отметкам и 2000, и 1929 годов. Но есть отличие, которое и делает нынешнюю конструкцию опаснее любого из этих примеров, ведь тогда лопался один пузырь. Питер Шифф предупреждает, что сейчас одновременно надуты два, на фондовом рынке больше, чем в 2000 году, и на рынке жилья больше, чем в 2007, и если они вскроются вместе, это будет, по его выражению, мать всех финансовых кризисов.

Добавляет тревоги и то, что прошлый кризис так и не был до конца пережит, а лишь отложен. Стив Кин, ещё один экономист из тех, кто заранее предупреждал о крахе 2008 года, напоминает, что после Великой депрессии гора частного долга реально рассосалась, упав со ста сорока процентов валового продукта примерно до пятидесяти, тогда как после 2008 года её сократили всего на пятнадцать процентов, и система вошла в новый цикл, так и не разгрузившись. А Эндрю Росс Соркин поднимает это на ещё более высокий уровень, замечая, что слишком большим, чтобы обанкротиться, стало уже само американское государство, и если держатели облигаций однажды откажутся финансировать его долг, последствия выйдут далеко за пределы биржи и дойдут до повседневной жизни и общественного спокойствия. В этом и весь смысл того, что у прошлых крахов был выход, а у этого его может не оказаться, потому что чинить его, как раньше, уже нечем.

Честная оговорка

Я обязан повторить то, с чего начал всю работу. Это сценарий, а не пророчество. Для того чтобы шторм собрался в полную силу, должны совпасть несколько вещей, а у каждого вектора есть свой предохранитель. Эль-Ниньо может оказаться слабее прогноза. Перемирие вокруг Ирана может продержаться дольше, чем я думаю. Федеральная резервная система может удержать систему. Размещения могут пройти спокойнее, и окно может сдвинуться. Разбору этих развилок я посвящаю отдельную главу дальше, потому что честный прогноз обязан показывать и то, при каких условиях он не сбудется.

Но даже с этими оговорками главное остаётся. Четыре крупные силы впервые за долгое время заряжены одновременно и нацелены на один и тот же отрезок времени, а связи между ними устроены так, что срабатывание одной повышает шанс срабатывания других. Вероятность того, что хотя бы несколько из них совпадут, далеко не мала, и именно поэтому это окно заслуживает того, чтобы готовиться к нему заранее.

И всё же самое важное последствие этого шторма не финансовое. Обвал рынков, дорогая нефть, неурожай это то, что лежит на поверхности. Под ними скрывается вопрос, которым почти никто не задаётся и ради которого написана вся работа. Что этот кризис сделает с людьми, которые каждый день ходят на работу.

Глава 9. Что это значит для всего мира и для обычного человека

Может показаться, что вся эта работа про Америку, про её долг, её биржу, её компании и её Федеральную резервную систему. Но впечатление это обманчивое, и я хочу объяснить, почему кризис, который собирается в США, очень быстро становится кризисом всего мира и доходит до самого обычного человека, где бы он ни жил.

Главная причина в том, что доллар это не просто американская валюта, а деньги всего мира, в которых хранят резервы центральные банки, торгуют нефтью и держат сбережения миллионы людей за пределами США. Когда Америка решает свою долговую проблему через инфляцию, она обесценивает не только свой долг, но и долларовые накопления всех остальных, от резервов Китая и стран Залива до денег в кармане человека, который к Америке не имеет никакого отношения. Это тихий налог, который собирается со всего мира сразу.

И это не только моя логика, о том же прямо говорят люди из самого сердца финансового мира. Я уже приводил слова Майка Новограца о том, что долг такого размера можно только обесценить инфляцией. Но если внутри США это спор о собственных сбережениях, то для всего мира это нечто большее, ведь обесценивается валюта, в которой хранит резервы половина планеты. Бывший главный экономист Международного валютного фонда напоминает, что мировой статус доллара давал Америке то, что экономисты называют непомерной привилегией, ставки примерно на процент ниже, чем были бы иначе, но эта эпоха, по его словам, заканчивается, ведь доллар прошёл пик около 2015 года и теперь слабеет, и спад этот будет ускоряться.

Дальше работает уже не экономика, а политика. Тот же экономист объясняет, почему от доллара начали отворачиваться даже союзники Америки, ведь его всё чаще используют как оружие, для санкций, для наказания и для слежки, и это, по его словам, ненавидят все, даже европейцы, поэтому все ускоряют попытки уйти от доллара. Ричард Вернер, экономист, которого считают автором самого термина «количественное смягчение», говорит, что Китай ещё пятнадцать лет назад решил, что ему срочно нужна замена вложениям в американские облигации, и что современный Шёлковый путь это в том числе способ уйти от доллара. А Рэй Далио описывает итог одной фразой, что центральные банки продают долг в долларах и покупают золото. Именно поэтому впервые за современную историю золото обошло американские бумаги как резерв номер один, о чём я уже писал в долговой главе. Тихий налог собирается со всего мира, и мир тихо выносит сбережения из той самой валюты, в которой его собирают.

Вторая причина в том, что рынки давно срослись в один организм. Падение Nasdaq и подешевевшие акции ИИ-гигантов тянут за собой биржи Европы и Азии в тот же день, а пенсионные и страховые деньги почти везде вложены в те же самые бумаги. Поэтому обвал, который начинается в Нью-Йорке, за считанные часы становится обвалом в Лондоне, Франкфурте и Токио, а вместе с ним худеют и пенсионные счета людей, которые никогда не покупали ни одной американской акции.

Виктор Швец, глава глобальной инвестиционной стратегии банка Macquarie, говорит об этом ещё жёстче, ведь разницы между рынками, по его словам, больше нет. «Мы все теперь одинаковы. Нет разницы между развивающимися и развитыми рынками. США не особенные, Европа не особенная, Азия нет, Япония нет. Никто не особенный». А значит, и спрятаться, просто переложившись из одной страны в другую, почти негде. Но опаснее всего то, как чужие пенсии оказались привязаны к горстке американских компаний. Эд Цитрон, технологический обозреватель, о котором я уже писал, показывает скрытую цепочку, в которой частный кредит, та самая теневая область, что финансирует стройку дата-центров, держится на деньгах пенсионных фондов и страховых выплат, от пенсий учителей и полицейских до накоплений людей в самых разных странах. Выходит, что пенсия школьного учителя где-нибудь в Европе уже вложена в выживание американского ИИ, хотя сам учитель об этом и не подозревает.

Третья причина в том, что нефть, еда и чипы по своей природе не знают границ. Дорогая нефть из-за Ормузского пролива бьёт по каждому импортёру энергии, и сильнее всего по Европе, которая зависит от привозного топлива. Подорожание еды из-за Эль-Ниньо первым делом ударит по бедным и зависящим от импорта странам, где доля расходов на продукты в семейном бюджете самая высокая. А дефицит передовых чипов из-за Тайваня поднимает цену любой техники по всему миру.

Здесь важна честная развилка, потому что разные страны входят в этот шторм с разных позиций, и было бы нечестно валить всех в одну кучу. Страны-экспортёры энергии, прежде всего Россия и государства Залива, от скачка цен на нефть получают прямой бюджетный выигрыш, и об этом надо сказать прямо. Но и они не оказываются в стороне, ведь глобальная рецессия давит на спрос и в какой-то момент разворачивает цены вниз, слабеющий доллар обесценивает их же долларовые резервы, а импортная и продовольственная инфляция всё равно догоняет обычного человека через цены в магазине и на технику. Европа стоит в самой уязвимой точке как крупный покупатель энергии, для неё энергетический шок это прямой удар по промышленности и по счетам за отопление. А развивающиеся и бедные страны рискуют получить самый тяжёлый удар, потому что у них меньше всего запаса прочности, чтобы пережить разом дорогую еду, дорогое топливо и бегство капитала.

Стоит добавить и Азию, потому что именно она вспыхнет первой. Биржи Кореи и Тайваня так плотно завязаны на поставки для американского ИИ, что при первом же сжатии расходов за океаном они падают раньше Нью-Йорка, а уже оттуда волна возвращается к самим США. Китай при этом много лет тихо выходит из американского долга, его вложения в казначейские бумаги упали примерно с 1,3 триллиона долларов на пике до порядка 650 миллиардов, самого низкого уровня с 2008 года, и это не паническая распродажа, а медленный разворот длиной в полтора десятилетия. А над всей мировой техникой висит зависимость от одного острова, ведь почти все передовые чипы делает тайваньская компания TSMC, и любой сбой вокруг Тайваня поднимает цену всего, от телефона до автомобиля.

По бедным странам у меня нет желания нагнетать, но и смягчать нельзя. Питер Франкопан напоминает, что сильный Эль-Ниньо исторически приносил засуху и пожары и ослаблял индийский муссон, а в прошлые века такие аномалии оборачивались голодом в Индии и Африке. Наложите на это перекрытый войной поток удобрений, о котором я писал в климатической главе, и вы получите удар по урожаю там, где у людей почти нет запаса прочности. Для богатой страны дорогая еда это неприятность, для бедной это вопрос выживания.

Если свести всё это к жизни обычного человека, картина получается схожей почти везде, меняется лишь сила удара. Дорожает повседневная жизнь, от еды и топлива до техники и кредитов. Сбережения и пенсионные накопления тихо тают, ведь инфляция съедает их покупательную способность, а переоценённые активы, в которые они вложены, проседают. Найти работу становится труднее, а удержать прежний доход сложнее, потому что под прикрытием кризиса компании режут издержки и ускоряют замену людей, о чём отдельная следующая глава. И всё это происходит не по очереди, а наваливается разом, что и отличает схождение от обычной рецессии.

На что это похоже, можно понять по прошлому. Ближе всего сюда семидесятые годы, когда нефтяной шок, инфляция и слабый рост ударили по всему западному миру сразу, и это были годы очередей на заправках, дорожающих с каждым месяцем продуктов и общего ощущения, что земля уходит из-под ног. Похож сюда и 2008 год, когда то, что начиналось как частная американская проблема с ипотекой, за несколько недель стало кризисом для всей планеты, и расплачивались за него обычные люди по всему миру потерей работы и сбережений. Разница лишь в том, что в описанном мной сценарии таких ударов не один, а несколько, и приходят они в одно и то же окно.

Разница ещё и в том, что у властей сегодня связаны руки. В 1979 году глава Федеральной резервной системы Пол Волкер задавил инфляцию, подняв ставку почти до двадцати процентов, но тогда американский долг был в разы меньше. Сегодня, когда долг перевалил за тридцать девять триллионов, а одни лишь проценты по нему выросли примерно с полутриллиона до 1,2 триллиона долларов в год, повторить манёвр Волкера уже нельзя, потому что такие ставки сами обанкротили бы бюджет. Бывший главный экономист МВФ напоминает и о том, что в семидесятые инфляция была мировой, и в Британии с Японией она переваливала за двадцать процентов. Выходит, что оба примера, на которые я опираюсь, семидесятые и две тысячи восьмой, сегодня усилены тем, чего не было ни в один из них, горой долга, которая отнимает у государства его главный пожарный шланг.

Вот почему эти четыре вектора не стоит читать как сводку зарубежных новостей. На дне воронки, о которой идёт вся работа, оказывается не абстрактная экономика и не чужая страна, а конкретный человек, и живёт он где угодно, в том числе там, где живёте вы.

Глава 10. Почему этот кризис о рабочих местах

Вопрос, который не задают

Про финансовый крах, дорогую нефть и неурожай пишут и говорят многие. Но почти никто не делает следующий шаг и не спрашивает, что всё это сделает с обычным человеком, который каждое утро идёт на работу. Между тем именно здесь, а не в биржевых графиках, лежит самое долгое последствие надвигающегося шторма. Рынки рано или поздно восстановятся, а вот рабочие места, которые исчезнут в эти годы, по большей части не вернутся, и причина у этого особенная.

Чтобы объяснить её, я возвращаюсь к выводу своей прошлой работы. В «Тихой замене» я разбирал сам механизм того, как искусственный интеллект вытесняет людей, под каким предлогом это происходит и почему большинство уволенных не возвращается на свои места. Здесь я не буду повторять весь разбор, он самодостаточен в той книге. Мне нужна из него одна мысль, которая превращает экономический кризис в нечто гораздо более долгое.

Кризис это не финал, а спусковой крючок

Мысль эта простая и неприятная. В спокойное время компании внедряют искусственный интеллект медленно и осторожно, потому что массовые увольнения ради замены людей машинами вызывают сопротивление сотрудников, возмущение общества и репутационный удар. В спокойное время уволить тысячу человек и заменить их алгоритмом значит выглядеть жадным. Кризис снимает это сопротивление, потому что, когда падает всё сразу, те же самые увольнения выглядят уже не как жадность, а как вынужденная мера ради выживания компании.

И вот здесь срабатывает то, что делает процесс необратимым. Компания, которая в кризис перестроила свои процессы вокруг искусственного интеллекта, после кризиса не нанимает людей обратно, потому что заново усложнять то, что уже работает дешевле и быстрее, никто не станет. Это дверь, которая открывается только в одну сторону. Не случайно экономисты, изучавшие прошлые рецессии, обнаружили, что подавляющая часть рабочих мест в рутинных профессиях исчезает именно во время кризисов и после них не восстанавливается. Спад не просто временно сокращает занятость, он навсегда меняет её структуру, и каждый раз поводом служит сам кризис, а не технология.

Почему именно этот кризис

Если кризис это спусковой крючок замены, то идеальный шторм 2026 и 2027 года может стать самым мощным спусковым крючком за всю историю, и причина ровно в той сходимости, которой посвящена эта книга.

Обычная рецессия даёт компаниям один повод для сокращений. Тройной или четверной кризис даёт их сразу со всех сторон. Когда одновременно дорожает энергия из-за войны, растут цены на еду из-за климата, дорожает кредит из-за долгового тупика и падает выручка из-за обвала рынков, у бизнеса не остаётся выбора, кроме как резать издержки, а самая крупная и легче всего заменяемая издержка сегодня это труд белых воротничков. Чем глубже и многослойнее кризис, тем более оправданными выглядят увольнения, и тем спокойнее общество их принимает. Шторм, который бьёт сразу по четырём направлениям, становится почти безупречным социально приемлемым поводом заменить людей машинами в масштабах, немыслимых в спокойное время.

К этому добавляется злая ирония самого пузыря. Можно было бы подумать, что крах пузыря ИИ остановит замену людей, но это не так. Финансовый крах уничтожает переоценённые акции и сжигает капиталы инвесторов, но саму технологию он никуда не девает. Как я показывал в главах про финансы, технология реальна и переживёт обвал, как пережили его железные дороги и интернет. Более того, крах пузыря убивает не саму технологию, а её дорогую инфраструктуру, и здесь важно закрыть кажущееся противоречие с главами про пузырь. Разорятся облачные провайдеры и переоценённые гиганты, но обученные модели от этого никуда не исчезнут. Их веса утекают в открытый доступ и дешевеют, а компактные специализированные модели уже сегодня запускаются на обычных серверах компаний и даже на ноутбуках сотрудников, без дорогого облака и подписок. Бизнесу в режиме жёсткой экономии не нужен дорогой облачный искусственный интеллект, ему достаточно дешёвого локального, и именно он вытесняет белые воротнички. Получается, что кризис бьёт по тем, кто строил дорогие дата-центры, но саму замену людей он не останавливает, а удешевляет. То есть финансовый пузырь может лопнуть, а вытеснение людей от этого не замедлится, а в условиях кризиса только ускорится. Оговорюсь, что речь не про одномоментное исчезновение всех рабочих мест разом, а про то, что под давлением кризиса этот процесс идёт быстрее и глубже, чем в спокойное время.

Кто выигрывает и кто проигрывает

У этого процесса есть понятные победители и проигравшие, и распределение между ними не случайно. Выигрывают крупные технологические компании с запасом прочности, те самые, что переживут обвал. Они получат подешевевшие таланты, технологии обанкротившихся конкурентов и клиентов, которые в спокойное время сопротивлялись переходу. Проигрывают те, кто посередине. Удар приходится не по верхушке, принимающей решения, и не по физическому труду в нестандартных условиях, который пока трудно автоматизировать, а по огромному слою между ними, по специалистам, чья работа состоит из повторяющихся умственных задач. Рынок труда из пирамиды превращается в подобие гантели, где на одном конце небольшая группа высокооплачиваемых людей, управляющих машинами, на другом массовые позиции, которые сложно автоматизировать, а между ними пустеет середина. Рэй Далио описывает это как экономику в форме буквы K, где наверху те, у кого есть доступ к технологии и капиталу, а внизу все остальные, и неравенство, которое и без того высоко, делает скачок.

Джереми Грэнтэм показывает, насколько далеко этот разрыв зашёл ещё до нынешнего витка. По его данным, один процент богатейших американцев владеет почти третью всего богатства страны, а вся нижняя половина населения лишь примерно двумя с половиной процентами, и практически весь экономический рост с середины 1970-х годов достался верхним десяти процентам. Для сравнения он вспоминает сорок лет с 1935 по 1975 год, когда росли доходы всех, а у нижней четверти даже чуть быстрее среднего, и общество в целом было довольно. Но самое тревожное в его словах не сами цифры, а то, чем такое расслоение заканчивалось в истории. По его наблюдению, крайнее неравенство почти никогда не выправлялось мирно, а разряжалось одним из трёх способов, крахом государства, большой войной или революцией. И если искусственный интеллект под прикрытием кризиса резко обрушит средний слой занятых, он надавит ровно на ту пружину, которая и без того сжата сильнее некуда.

Здесь складывающаяся картина смыкается с предыдущими главами самым жестоким образом. В третьей и четвёртой главах я показывал, что долги под дата-центры и переоценённые акции разложены по пенсионным счетам обычных людей. Теперь добавляется второй удар. Тот же человек, чьи пенсионные накопления обесценятся в финансовой части шторма, рискует одновременно потерять и работу в его трудовой части. Кризис бьёт по нему дважды, и как по сберегателю, и как по работнику.

Это станет главным политическим вопросом

Такой удар не остаётся незамеченным, и напряжение уже копится. Искусственный интеллект всё чаще работает как антирабочая технология, потому что даёт руководителям удобный предлог сокращать людей, даже когда сам работает плохо, ведь красивой демонстрации бывает достаточно, чтобы оторванный от реальности менеджер поверил и уволил живых специалистов. А инвестор Майк Новограц прогнозирует, что страх перед ИИ и потерей работы станет к выборам 2028 года той единственной темой, которую общество будет обсуждать почти на сто процентов. То, что сегодня для инвесторов выглядит как драйвер роста богатства, завтра для миллионов людей станет вопросом выживания, и это неизбежно выплеснется в политику.

Главный вывод книги

Теперь можно собрать всё воедино. Четыре вектора, которые я разбирал по отдельности, а потом свёл в идеальный шторм, это не четыре отдельные новости из разных разделов газеты. Это четыре стенки одной воронки, и на дне этой воронки лежит не биржевой график, а человек, потерявший работу, которая к нему уже не вернётся.

Вот почему я написал эту книгу не как ещё один прогноз краха, которых и так много. Финансовый крах, энергетический шок и климатический удар описывают многие, но почти никто не доводит мысль до конца и не говорит, что главное последствие этого шторма не в том, сколько триллионов сгорит на рынках, а в том, что под прикрытием кризиса произойдёт самая массовая и необратимая замена людей машинами за всю историю.

2008 год был одним кризисом, 2020 год уже двумя, а 2027 год может стать первым, где финансы, энергия и климат ударят разом, и первым, после которого рабочие места не вернутся, потому что их займёт не человек.

Это не значит, что всё предрешено. В следующей главе я честно разбираю, что может пойти не так с самим этим прогнозом и при каких условиях шторм не соберётся. А затем перехожу к главному практическому вопросу, что со всем этим делать обычному человеку, бизнесу, инвестору и государству.

Глава 11. Что может пойти не так с этим прогнозом

Зачем спорить с самим собой

Прогноз честен ровно настолько, насколько серьёзно он относится к доводам против себя. Поэтому в этой главе я намеренно строю самую сильную версию возражений против всего, что написал выше, и привожу её не как соломенное чучело, а в полную силу, словами умных людей, которые искренне считают мою тревогу преувеличенной. Если после этих возражений мой прогноз всё ещё будет стоять на ногах, ему можно доверять больше, а если какие-то из них окажутся сильнее моих аргументов, читатель имеет право это знать.

Я разделю возражения на две части. Сначала о том, почему шторм может не собраться. Потом о том, почему даже если он соберётся, его главное следствие, массовая потеря работы, может не наступить. Второе возражение для меня важнее, потому что бьёт прямо в кульминацию книги.

Почему шторм может не собраться

Вся конструкция держится на совпадении четырёх векторов в одном окне, а у каждого из них есть свой предохранитель.

Климатический вектор может оказаться слабее прогноза. Эль-Ниньо это вероятностное явление, и хотя оценки его силы высоки, оно может выйти умеренным, а урожай и цены пострадать меньше, чем заложено в худшем сценарии. Военный вектор может пойти по пути деэскалации, и в середине июня 2026 года это отчасти произошло, ведь вокруг Ирана установилось перемирие и нефть откатилась. Но уже к концу июня перемирие сорвалось, и двадцать седьмого июня США и Иран обменялись новыми ударами, а Иран ответил по американским базам в Кувейте и Бахрейне, так что эта развилка пока закрывается не в сторону мира. Я по-прежнему допускаю, что устойчивая деэскалация возможна, но честно признаю, что события идут против неё. Долговой и финансовый векторы тоже могут не сработать в нужный момент. Федеральная резервная система не раз удерживала систему дольше, чем казалось возможным, а рынок способен расти ещё долго после первых тревожных сигналов. Стоит помнить, что в прошлые великие пузыри от первых звонков до настоящего пика оставался ещё год или два, а Майкл Бьюрри добавляет, что вершина рынка обычно наступает раньше, чем завершается цикл капитальных затрат, так что запас хода у этого ралли ещё может быть.

Есть и более глубокое возражение, касающееся самой технологии. Я с самого начала говорил, что искусственный интеллект реален, и противники паники справедливо подчёркивают это. Рэй Далио называет его фантастической технологией с огромными последствиями, а пузырь считает нормальным спутником любой великой идеи. Предприниматель и инвестор Марк Кьюбан добавляет важный довод, что вычисления будут дешеветь быстрее и раньше, чем все ждут, и если он прав, то часть мрачных финансовых сценариев, построенных на дороговизне инфраструктуры, может не сбыться. Иными словами, технология может оказаться достаточно живой и дешёвой, чтобы экономика переварила её без обвала.

Здесь и проходит, пожалуй, главная линия моего расхождения с оптимистами, и я обязан назвать её честно. Во второй главе я разбирал, почему дешевизна вычислений не предрешена, ведь модель приходится непрерывно переобучать, и издержки тянутся за выручкой почти линейно, а не падают со временем. Если верна эта логика, довод Кьюбана слабеет, а если прав он, слабеет часть моей тревоги. Заранее не известно, кто из нас окажется прав, и читатель имеет право знать, что вся финансовая часть прогноза держится в том числе на этом споре.

Самое сильное возражение, может быть, замены не будет

Теперь о главном. Девятая глава утверждает, что кризис запустит массовую и необратимую замену людей машинами. Но в моих же источниках есть мощный пласт аргументов, доказывающих, что страх перед потерей работы из-за ИИ сильно преувеличен, и я обязан изложить его честно.

Сердцевина этого возражения это старая экономическая закономерность, которую аналитик Бенедикт Эванс называет ошибкой фиксированного объёма работ. Суть в том, что новая технология действительно уничтожает одни рабочие места, но тут же открывает другие, которых раньше не существовало. Эванс приводит пример бухгалтеров, чьё число росло на протяжении всего двадцатого века, несмотря на появление арифмометров, перфокарт и компьютеров. Профессор экономики Алекс Имас усиливает этот довод исторической параллелью, напоминая, что ещё в 1820 году экономист Давид Рикардо предрекал массовую безработицу из-за машин и ошибся, потому что автоматизация удешевила товары, у людей осталось больше денег, и они понесли их в сферу услуг, а занятость в итоге вышла на рекордные уровни. Финансовый журналист Эндрю Росс Соркин показывает тот же механизм на свежем примере, ведь радиологов, читающих маммограммы, которых первыми хоронили из-за ИИ, сейчас больше, чем когда-либо, потому что цена исследования упала, делать его стали чаще, и кому-то всё равно нужно общаться с пациентом.

Дальше довод становится ещё конкретнее. После внедрения ИИ некоторые компании в итоге нанимали больше людей, потому что инструмент приносил больше работы, а значит требовал больше сотрудников. Даже в программировании, где ИИ силён, спрос на инженеров растёт, ведь кто-то должен проверять и доводить до ума массу посредственного машинного кода, и отсюда резкая формулировка, что автоматизация во многом иллюзия, потому что каждому ИИ-агенту всё равно нужен человек.

И последний, самый неудобный для меня поворот. Ряд экономистов утверждает, что нынешние увольнения вообще не связаны с реальными успехами ИИ. Главный экономист Apollo Торстен Слок говорит, что искусственный интеллект это чистый создатель рабочих мест, а компании ссылаются на него лишь для того, чтобы оправдать сокращения, которые собирались сделать в любом случае, и что данные о занятости расходятся с газетными заголовками. Даже самые яростные критики индустрии соглашаются, что прямых доказательств массовой замены людей пока нет, а увольняют их во многом из-за плохого менеджмента и желания сэкономить, прикрываясь модной технологией.

Мой честный ответ

Я не отмахиваюсь от этих возражений, потому что часть из них сильна, и вполне возможно, что в спокойном мире они оказались бы правы. Но именно в контексте этой книги у меня есть три ответа.

Первый касается времени. Да, новые рабочие места исторически появлялись, но не одновременно с исчезновением старых, а с задержкой в годы и порой в целые поколения. Человеку, потерявшему профессию в кризис, не легче от того, что через двадцать лет возникнут новые занятия, и именно этот разрыв во времени, а не конечный исход, и есть опасность.

Второй ответ парадоксален, потому что самый сильный довод скептиков работает на меня. Если компании уже сейчас увольняют людей, используя ИИ лишь как удобный предлог, то это в точности и есть механизм, который я описываю. Для уволенного человека не важно, действительно ли машина способна делать его работу, важно, что кризис дал начальнику социально приемлемый повод его сократить. А крупный кризис даёт такой повод как никогда убедительно.

Третий ответ про слово «пока». Экономисты честно говорят, что кровавой бойни среди белых воротничков в данных пока нет, и это правда. Но эта книга не про сегодняшний день, а про окно, которое только приближается, и всё возражение держится на слове «пока», которое однажды перестанет действовать.

Что из этого следует

Я оставляю читателю право взвесить эти доводы самому, и в этом смысл главы. Будущее не предрешено, у шторма есть предохранители, а у моей кульминации есть сильные оппоненты. Но даже признав всё это, я прихожу к простому выводу. Когда несколько крупных угроз заряжены одновременно, нацелены на одно окно и связаны так, что одна усиливает другую, разумно готовиться, даже если вероятность полного совпадения не равна единице. Подготовка стоит дёшево, а её отсутствие в случае шторма стоит очень дорого. Именно поэтому последние главы я посвящаю не прогнозу, а действию, тому, что конкретно делать обычному человеку, бизнесу, инвестору и государству.

Глава 12. Что делать

Принцип важнее списка

Прогноз без действия это просто тревога, поэтому самая важная часть книги начинается здесь. Прежде чем перейти к конкретным шагам, я хочу назвать один принцип, на котором держится всё остальное. Готовиться нужно в спокойное время, заранее, до того как окно откроется, потому что сейчас подготовка стоит дёшево, а в разгар шторма она становится невозможной. Подушку безопасности нельзя создать, когда уже идёт пожар, кредитную линию нельзя открыть, когда банки в панике, а новую профессию нельзя освоить за неделю. Всё, что описано ниже, имеет смысл ровно постольку, поскольку делается заблаговременно.

И здесь я назову принцип, который для меня важнее любого отдельного совета. Цель этой книги не в том, чтобы предсказать каждый крах, угадать точную дату и напугать. Цель в том, чтобы построить жизнь, которая не рухнет, когда крах случится. Прогноз можно не угадать, окно может сместиться, какой-то из векторов может не выстрелить, но устойчивость нужна при любом исходе, и в этом её сила. Поэтому всё, что идёт ниже, я предлагаю мерить не вопросом, сбудется ли мой сценарий, а вопросом проще, станет ли от этого ваша жизнь крепче, даже если я ошибаюсь.

И ещё одна общая оговорка, особенно важная для денежной части. Я не финансовый советник, и ничто в этой главе не является персональной инвестиционной рекомендацией. Я излагаю принципы управления риском и доводы, которые приводят аналитики из моих источников, а решение каждый принимает сам, исходя из своей ситуации, и при необходимости советуется с профессионалом.

Если вы наёмный сотрудник

Первое и самое срочное это финансовая подушка. В сценарии, где одновременно дорожает жизнь и растёт риск потерять работу, запас денег на несколько месяцев расходов превращается из абстрактной рекомендации в главную защиту. Чем раньше он создан, тем спокойнее можно пережить турбулентность.

Второе касается искусственного интеллекта, и здесь я повторю и усилю вывод из «Тихой замены». Раньше владение ИИ было конкурентным преимуществом, но это время уже прошло. Сегодня это минимальное требование, и я вижу это по рынку труда, ведь всё больше компаний просто не рассматривают кандидата без опыта работы с ИИ, как когда-то перестали рассматривать без умения пользоваться компьютером. Поэтому само по себе умение нажимать на кнопки уже не защищает, планка поднялась. Защищён теперь не тот, кто освоил ИИ на базовом уровне, а тот, кто идёт впереди, использует его глубже среднего и соединяет с тем, что машине пока не даётся. Парадокс в том, что в мире, где ИИ вытесняет людей, защищён не тот, кто прячется от него, а тот, кто управляет им лучше других.

Третье это добавить к своей профессии то, что труднее автоматизировать. Машине пока плохо даются живое общение, ответственность за решение, физическая работа в нестандартных условиях и способность связывать разные области. Чем больше в вашей работе того, за что человеку платят именно как человеку, тем устойчивее ваше положение.

И четвёртое, о чём часто забывают, это снижение собственной хрупкости. Большой долг и жизнь без запаса опасны в любой кризис, а в сценарии с дорогим кредитом и возможной потерей дохода они особенно опасны. Разумно не перегружать себя обязательствами на пике и, если возможно, иметь больше одного источника дохода. К бытовой устойчивости стоит отнестись спокойно и без крайностей, ведь разумный запас самого необходимого это не паника, а обычная предусмотрительность.

Если вы владелец бизнеса

Главный совет владельцу бизнеса звучит почти так же, как сотруднику. Внедряйте искусственный интеллект на своих условиях, в спокойное время, а не в панике, когда кризис уже начался. Компания, которая перестроила процессы заранее и обдуманно, встретит шторм подготовленной, а та, что будет делать это второпях под давлением, наделает ошибок и потеряет людей хаотично.

И здесь, может быть, самое важное для владельца. Правильно встроить искусственный интеллект сможет лишь тот, кто хорошо понимает собственные бизнес-процессы и то, как на самом деле работают его сотрудники. Только видя, где люди тратят время впустую и где процесс провисает, можно точно сказать, куда поставить ИИ, чтобы он ускорил работу и срезал издержки, а не был куплен вслепую ради галочки. Тот, кто своих процессов не знает, внедрит технологию наугад и потеряет деньги, а тот, кто знает их до мелочей, превратит её в реальную экономию и дополнительную прибыль.

Дальше идёт ликвидность. Если в окне конца 2026 и первой половины 2027 года деньги действительно станут дефицитными и дорогими, заранее обеспеченный запас наличности и заранее открытые кредитные линии могут оказаться важнее доходности. Занимать в кризис поздно и дорого.

Третье это стресс-тест. Стоит честно проверить, что произойдёт с бизнесом при росте цен на энергию и логистику, при подорожании кредита и при перебоях в поставках, и заранее найти слабые места. Полезно построить гибридную команду из людей и ИИ и не загонять в тень тот искусственный интеллект, который сотрудники и так уже используют через личные аккаунты, а легализовать его и встроить в процессы.

Если вы инвестор

Здесь я повторяю оговорку особенно твёрдо, потому что это не персональный совет, а лишь изложение принципов и доводов из источников. Решение и ответственность за него остаются за вами.

Первый принцип, который проходит через все мои материалы, это то, что в описанном окне ликвидность может стоить дороже доходности, и запас свободных средств даёт не только защиту, но и возможность покупать подешевевшие активы, когда другие будут вынуждены продавать. Второй принцип это осторожность с концентрацией. Аналитики предупреждают, что обычный пассивный индексный фонд сегодня это во многом концентрированная ставка на горстку компаний, связанных с ИИ, так что стоит хотя бы понимать, из чего реально состоят ваши накопления и пенсионный счёт. Рэй Далио в этом контексте говорит о ценности нескольких независимых друг от друга ставок, которые снижают риск, не убивая доходность.

Отдельно стоит сказать про две зеркальные ошибки, на которые указывают источники. С одной стороны, многие аналитики предостерегают от того, чтобы в страхе уходить полностью в наличные, потому что в сценарии с высокой инфляцией и обесцениванием валюты деньги тихо теряют покупательную способность. С другой стороны, оставаться при этом полностью в переоценённых акциях тоже рискованно. Именно поэтому в моих источниках так часто звучит тема твёрдых активов, и прежде всего золота, как исторического убежища в подобные периоды. Я привожу это не как указание купить золото, а как довод, который вам стоит взвесить применительно к своей ситуации и, если нужно, обсудить со специалистом.

Если вы политик или регулятор

Здесь индивидуальной подготовки недостаточно, потому что часть проблем требует системных ответов. Из «Тихой замены» сюда переходят несколько мер. Нужны массовые программы переквалификации с участием самих ИИ-компаний, перестройка системы социальной защиты под реальность, в которой профессии исчезают целиком, а не по одной, и постепенное введение учёта и налогообложения цифрового труда. Прежде чем пытаться что-то ограничить, автоматизацию нужно хотя бы сделать видимой и измеримой.

К этому конвергентный сценарий добавляет своё. Стоит заранее подумать о стратегических запасах в критических точках, прежде всего по топливу, продовольствию и удобрениям, потому что именно эти каналы оказываются самыми уязвимыми при наложении войны и климата. Финансовым регуляторам разумно всерьёз проверить устойчивость системы частного кредитования и долга под дата-центры, по которым, как показано в третьей главе, скрытый риск уже переложен на пенсии и страховки. А главное, к окну конца 2026 и первой половины 2027 года стоит готовиться как к периоду повышенного риска, а не реагировать на него постфактум.

Глава 13. Чего не делать

Ошибки, которые дороже бездействия

Иногда правильнее начать с того, чего делать не стоит, потому что некоторые ошибки обходятся дороже, чем простое промедление. Я собрал здесь те из них, которые в описанном сценарии особенно опасны.

Не стоит надеяться, что кто-то остановит процесс за вас. Рассчитывать на то, что регулятор запретит ИИ и тем самым защитит рабочие места, наивно, потому что страна, которая запретит технологию в одиночку, просто проиграет конкуренцию тем, кто этого не сделал. Защита это ваша подготовка, а не чужой запрет.

Не стоит думать, что всё это ещё далеко. В феврале 2020 года большинство считали ковид далёкой проблемой Китая, а через три недели закрылся весь мир. Кризисы из этой книги ощущаются абстрактными ровно до того момента, когда становятся ежедневной реальностью, и окно для подготовки закрывается именно тогда, когда опасность становится очевидной всем.

Не стоит путать «пока не работает» с «никогда не заработает». Это зеркальная ошибка по отношению к панике. Если кто-то попробовал ИИ год или два назад и решил, что это переоценённая игрушка, он рискует недооценить скорость, с которой технология меняется, и встретить перемены неподготовленным.

В денежной части есть две противоположные ошибки, и обе опасны. Не стоит в панике уходить полностью в наличные, потому что в сценарии с обесцениванием валюты это тихая потеря, но не стоит и оставаться целиком в переоценённых активах в расчёте, что рост будет вечным. Крайность в любую сторону это и есть риск.

Не стоит перестраивать жизнь или бизнес в самый разгар кризиса. Все разумные шаги из предыдущей главы работают, только если сделаны заранее, в спокойствии, а решения, принятые в панике, обычно оказываются худшими.

И, наконец, не стоит относиться к этому прогнозу как к гарантии. Я сам посвятил отдельную главу тому, что может пойти не так, и было бы непоследовательно призывать ставить всё на то, что шторм непременно случится. Готовиться к серьёзному риску и быть уверенным в неизбежности катастрофы это разные вещи, и вторая так же ошибочна, как беспечность.

Последнее слово

Я написал эту книгу не для того, чтобы напугать, и если она оставила ощущение безнадёжности, значит, я где-то ошибся в тоне. Моя цель была обратной. Я хотел дать время и возможность увидеть конструкцию заранее, пока она ещё собирается, и встретить ближайшие годы подготовленным, а не застигнутым врасплох.

Если свести всю работу к одной мысли, она такая. Опасность 2026 и 2027 года не в каком-то одном событии. Пузырь искусственного интеллекта может лопнуть сам по себе. Ормузский пролив может остаться региональным кризисом. Эль-Ниньо может оказаться просто тяжёлым климатическим годом. Государственный долг может ещё долго перекатываться дальше. Но если эти процессы начнут усиливать друг друга в одном и том же окне, мир получит не очередную рецессию, а перелом, после которого правила игры изменятся. И самый тихий, но самый долгий след этот перелом оставит не на биржевых графиках, а на рабочих местах, потому что кризис такого масштаба станет тем самым социально приемлемым поводом, под которым произойдёт самая массовая и необратимая замена людей машинами за всю историю.

Я отношусь к этому как к серьёзному сценарию, а не как к пророчеству, и честно показал, при каких условиях он не сбудется. Но даже неполная вероятность такого схождения это достаточная причина, чтобы подготовиться, потому что цена подготовки сегодня несопоставимо мала по сравнению с ценой беспечности, если шторм всё же соберётся.

И ещё одно, может быть, самое важное. Я не считаю, что обязан угадать каждый поворот, и не жду этого от вас. Смысл не в том, чтобы предсказать крах, а в том, чтобы построить жизнь, которая не рухнет, когда он случится. Если вы закроете эту книгу чуть менее хрупкими, с запасом прочности, с лишним источником дохода, с навыком, который трудно автоматизировать, и со спокойной готовностью к турбулентности, то она сделала своё дело, даже если мой сценарий не сбудется в точности.

2008 год был одним кризисом, 2020 год уже двумя, а 2027 год может стать первым, где финансы, энергия и климат ударят разом, и первым, после которого рабочие места не вернутся, потому что их займёт не человек.

Окно для подготовки открыто сейчас. Не через год, когда всё уже начнётся.

Методология и источники

Эта работа построена на большом корпусе материалов, который я собирал в течение последнего года. В него вошли выступления и интервью экономистов и инвесторов, отраслевые разборы, финансовая отчётность, климатические бюллетени и прогнозы профильных институтов. Я сознательно отбирал не самые громкие, а самые обоснованные суждения, и так же сознательно оставлял за рамками конспирологию и обвинения в чей-либо адрес, потому что работа должна быть устойчива к проверке фактами, иначе она теряет смысл.

Я придерживался нескольких правил. Каждое значимое утверждение имеет источник, и там, где приводится цифра или цитата, названо, кому она принадлежит. Я последовательно разделял три уровня. Факт, проверяемое по первоисточнику. Прогноз, обоснованное суждение о будущем. Гипотеза, смелое предположение, которое привожу честно и с оговорками. Утверждения о текущем состоянии мира, такие как размер долга, цены на нефть или статус Эль-Ниньо, я сверял по первоисточникам на момент написания, лето 2026 года. Там, где источник чего-то не подтверждал, я не достраивал недостающее по памяти, а либо проверял отдельно, либо честно отмечал пробел.

Среди институтов и организаций, на данные которых я опирался, метео- и климатические службы NOAA, ECMWF, Всемирная метеорологическая организация, британская Met Office, индийская IMD, а также Carbon Brief, Азиатский банк развития, Всемирная продовольственная программа ООН и исследователи Дартмутского университета. В финансовой и экономической части я ссылался на оценки и выступления широкого круга экономистов и инвесторов, среди которых Рэй Далио, Джереми Грэнтэм, Майкл Бьюрри, Джим Чанос, Питер Шифф, Сет Кларман, Майк Макглоун, Стив Кин, Ричард Мерфи, Майк Новограц, Энтони Скарамуччи, Марк Кьюбан, Бенедикт Эванс, Алекс Имас, Торстен Слок, Эндрю Росс Соркин, а также на оценки гарвардского экономиста Джейсона Фурмана и аналитические разборы по рынкам. Историко-климатический контекст во многом опирается на работы профессора глобальной истории Питера Франкопана и метеоролога Саймона Кинга.

Поскольку значительная часть исходных материалов это видеоинтервью и публичные выступления, я проверял конкретные формулировки и цифры по первоисточникам и отдельно фиксировал каждую такую проверку в рабочем архиве, чтобы любую ссылку можно было отследить.

Приложение. Приборная панель индикаторов

Главная мысль этой работы в том, что прогноз должен превращаться в наблюдение, а не в тревогу. Поэтому вместо того чтобы гадать, собирается шторм или рассеивается, разумнее следить за конкретными сигналами. Ниже короткий список того, за чем стоит наблюдать, сгруппированный по четырём векторам и по их главному следствию.

Энергия и война. Цена нефти эталонной марки Brent и, что важнее, цены на дизель и авиатопливо, потому что именно нефтепродукты ломаются первыми. Трафик судов через Ормузский пролив, который в норме составляет около 140 в день, а его падение к нулю означает движение к реальному дефициту. Цены на удобрения как ранний признак удара по будущему урожаю.

Финансы. Доходность десятилетних государственных облигаций США как главный индикатор стоимости денег для всей экономики. Кредитные спреды и сообщения о дефолтах в частном кредитовании, особенно по долгам, связанным с дата-центрами. Объём и сроки размещений на бирже, прежде всего истечение сроков запрета на продажу акций по SpaceX и Anthropic. Цена золота и индекс доллара как индикатор доверия к американской валюте.

Инфраструктура ИИ. Сообщения об отмене или заморозке строительства дата-центров. Первые реальные квартальные отчёты публичных ИИ-компаний, которые покажут, кто из них действительно зарабатывает. Объём долговых размещений технологических компаний.

Климат. Температурная аномалия в ключевом районе Тихого океана, по которой измеряют силу Эль-Ниньо. Ход индийского муссона в августе и сентябре. Цены на основные продовольственные культуры как ранний сигнал продовольственной инфляции.

Главное следствие, рынок труда. Динамика безработицы и сообщения о массовых увольнениях по секторам. Доля задач, которые компании передают ИИ-агентам. Рост этих показателей и будет признаком того, что тихая замена перешла из прогноза в реальность.

Если несколько сигналов из разных групп начнут загораться одновременно, это и будет означать, что векторы сходятся, и что окно, о котором идёт речь в этой книге, открывается.